Назад
Грани зависимости

4.

 

Олег и Даша были похожи друг на друга, как однокоренные слова. В каждом из них были буквы, которые, случись в сборнике автобиографий лингвистический парад, шли бы вместе одной колонной, держась за руки или переплетаясь каллиграфическими изысками. Да, приставки и суффиксы у них были разные, но известно как корень смотрит на окончание и прочие части слова - как на обрезки колбасы в гастрономе, которые случайно смахнули на пол голодным кошкам.

 

Когда Олег обнимал Дашу одной рукой, его вторая рука теряла чувствительность и повисала плетью, словно бы пропадал предлог для существования. Вся ее сила уходила в первую, а может быть, первая отдавала ей все бессилие, которое забирала у Даши. Даша, попав в поле притяжения Олега чувствовала, как меняется гравитационная постоянная между ними и Земля уплывает из под ног, уносясь в открытый космос. Впрочем, это становилось уже неважным - Олег был такой высокой плотности, что даже молекулы кислорода, снующие вокруг, принадлежали только им. В левом глазу Олега Даша видела прошлое,  в правом - будущее, на его переносице, если смотреть сбоку, помещался горизонт и еще оставалось место для поцелуев.  Олег не отбрасывал тени, поскольку она тоже не хотела расставаться с ним и лежать где-то на асфальте или земле, отдельно и одиноко.  

 

Олег видел Дашу как будто на другом конце калейдоскопа, ему нравилось как она меняется, складываясь в новую фигуру, стоило ему слегка развернуть кисть. Он даже  слышал иногда трение кристаллов и от этого ему казалось, что они передают тайный шифр, который нужно послать дальше. Но ничего не получалось - звук не монтировался с картинкой, ее имя звучало не так, как она выглядела. Олег переживал, что Даша рано или поздно развалиться на куски - ее образ отделится от ее звуков, ее мягкость не будет связана с ее вкусом. Поэтому ночью, когда Даша спала, накрывшись одеялом, словно прячась от времени, которое внимательным таможенником заглядывало в окно на предмет контрабанды, Олег переводил часы назад и мазал клеем секундную стрелку. Даша потягивалась и пространство выворачивалось наизнанку, чтобы заключить ее в свои объятия. Такая она была. А потом все закончилось.

 

Но перед этим, несколькими днями раньше, Олег заметил, что Даша немного запаздывает с ответами, когда он обращается к ней напрямую. Словно бы эхо, отразившись от Дашиной поверхности, возвращалось не в ту точку, из которой исходил голос и ему приходится искать адресата. Когда Олегу надоедало ждать, он начинал активно молчать, создавая вокруг вакуум, способный притянуть к себе звуки. Это немного помогало, но в ловушку попадалась в основном ерунда - позывные давно погибших космонавтов, забытые слова песен и названия автобусных остановок, прошлогодняя ругань птиц. Все кроме Дашиного голоса, который появлялся внезапно, как пленник, вырвавшийся из уже закрытого рта.

 

Однажды Олег пришел с работы и первым дело распахнул окно, потому что весна вывалилась из календарей наружу и заполняла собой артерии улицы, поднимаясь до самых чердаков. Прошлогодние птицы вернулись из своих каникул на небеса и разносили по миру весть о том, что новый сезон эмиграции открыт. Обычно Даша встречала его в кресле, листая книгу с последней страницы на первую, потому что хотела чтобы будущее усыновило прошлое. Она помнила то, что с ней будет, но не знала того, что уже было. Кроме того, она не была уверена в том, что это знание принадлежит ей.

 

В доме никого не было. Олег сбросил на пол пиджаки и пошел мыть руки. Его понесло по коридору задом наперед, как эритроцит, который покидает сосуд через дефект кожи. Казалось, кто то вытащил затычку из сосуда, который сохраняет реальность наполненной и она устремилась в слив, закручиваясь против часовой стрелки. Наконец, движение остановилось и Олег уперся лбом во что-то холодное. Из зеркала на него смотрела Даша и вертела на пальце пробку. Наконец-то мы встретились сейчас, сказала она, кстати, я - Ольга. Ольга - это Олег. У нас будет все хорошо. Всегда.

 

3.

 

В этот четверг Семену исполнилось сорок. Он решил продолжать жить дальше, хотя особых причин на это не было. Было скорее несколько досаждающих обстоятельств, с которым надо побыстрее разобраться. Как комар, который зудит в темной комнате - лень зажигать свет и устраивать охоту, но уснуть долго не получается.

 

За эти сорок лет многое чего было,  но еще большего не было. Был, например, закат в пионерском лагере, такой насыщенный, что тень маленького Семена упала на землю и осталась на ней подобно вытатуированному следу. Был еще институт, белая собака, гриб в банке из-под томатного сока. Жена, которая однажды ушла, потому что с ее слов, не смогла найти дорогу обратно.

 

Еще было много воспоминаний. Последнюю неделю Семена преследовал сон, в котором его детскую фотографию - мама, папа, белая собака, он сам - кто то разрезает ножницами по контуру семеновского тела, оставляя на его месте пустое пространство. Судьба вырезанного изображения оставалась неясной - может быть, его поместили в альбом с человеческими гербариями, а может быть - в бумажник, поближе к другим портретам. В любом случае, отсутствующий контур наполнялся фантомной болью, от которой он просыпался и руками вылепливал себя заново - один, в темной комнате, как будто в телепропрамме, которую переключили и больше не смотрят.

 

Монстры, которые в этот момент оживали под кроватью, невнятно сулили что-то мрачное, но их голоса звучали глухо, увязая в ковре по самую макушку. Как бы Семен не вслушивался, он не мог понять, то ли ему угрожают погибелью, то ли предлагают обменять жизнь на что-то более ценное, например, на две жизни и тире короткой смерть между ними. В любом случае, предложение было сомнительным - Семен не привык делить, он был поклонником других арифметических действий.

 

Утро проехало катком головной боли по семеновскому лицу, выдавливая застоявшиеся сны из ушной раковины на подушку. Вперед, сказал Семен самому себе и эхо собственного голоса заставило его усомниться в своей решимости, но сквозняк из открытого окна толкал его в спину и вскоре он уже был на улице. Люди скользили по обе стороны и проносились вдоль него, не способные бросить взгляд, как лассо, чтобы уберечь его от того, что ждало Семена за поворотом. Навстречу ему шел милиционер и держал за руку маленького мальчика. Вот, сказал он - этого мальчика много лет назад украли цыгане. Есть основания полагать, что это вы. И тонкими маникюрными ножницами перерезал тире смерти, которое разделяло две жизни.

 

 

2.

 

Ирма протянула руку, обхватила тонкими пальцами бокал, подняла его в воздух, пошевелила им с незначительной амплитудой, поставила его обратно на стол. Глаголы, как патроны в пулеметной ленте проходили через ее тело и она жила ими - двигалась, смотрела, дышала - старательно и почти без пауз. Она не доверяла существительным за то что они слишком независимы и предлогам за то, что они всегда связаны с чем то еще. Сказуемое - вот ее обитель. Пока эхо от действия звучит в пространстве, она чувствует себя неуязвимой.

 

В бокале Ирмы столкнулись друг с другом кубики льда. Нет, дело вовсе не в алкоголе. Видимо в этих застывших формах воды, как насекомые в янтарных каплях, спрятаны жидкие искры, которые при взаимном ударе воспламеняются невидимым огнем и от этого закипает кровь, голова начинает клониться на бок а там - в перпендикулярном измерении еще не остыли формы, из которых появляется мир - свежим, таинственным, не изгаженным чьим-то присутствием. Она любила бывать там - из следов, которые оставила она, вырастали другие люди, они шутили с ней так, как ей нравилось, гуляли вместе с ней, а затем отправлялись на свое место для подзарядки, в ожидание следующего визита.

 

В последнее время Ирма чувствовала себя неважно. Она как будто разучилась выговаривать некоторые буквы и от этого ее отстраненное “привет”, растянутое между углами рта, напоминало щербатую улыбку, вызывающую нездоровое любопытство. Взгляды мужчин травмировали ее эпидермис - большинство из них сгорало в плотной атмосфере отчуждения и вибрирующей гордыни, однако те из них, что были до краев заряжены безразличием, вонзались в нее под прямым углом и колыхались как шпаги тореадора. Это были уколы чистого холода и она ни как не могла избавиться от них, ни стирая себя как неудачную фразу под горячими струями душа, ни наполняя внутренности крепким кофе.

 

Поэтому она все время замерзала. Это был не арктический холод, когда под ногами трескается земля, потому что ткань материи становится хрупкой и звенящей от прикосновений; это была свежесть раннего утра, в котором ничего не случится. Как будто контурные карты событий лежат перед глазами, маня девственной белизной чистого пространства и ясностью пунктиров, а цветные карандаши съели крысы и теперь они бегают по квартире и хвостами вычерчивают на полу спирали, в лабиринтах которых теряется взгляд и кружится голова.

 

Итак, каждый день она оказывалась как будто бы перед обрывом. Словно телеграфист после тире точка тире решил поставить запятую, но не нашел ее сразу и вышел из комнаты в подсобное помещение, поставив аппарат на паузу. Под ногами, далеко внизу, медленно перекатывалось янтарное море. Каблуки отчаянно скользили по гладкому как стекло берегу. Только бы не упасть, подумала она, с силой оттолкнувшись от поверхности. Пока она падала вниз, грациозно тормозя нижними юбками, два кубика льда внизу столкнулись друг с другом и высекли искру жидкого пламени, мгновенно обжегшую пищевод.

 

1.

 

Итак, Саша шла по шоссе и сосала сушку. Сушка была черствая, как Сашино сердце, которое давно не окроплялось мужскими слезами и дырявой, как Сашина душа, потому что очередной негодяй пронесся сквозь три дня ее жизни, подобно мотоциклу на спидвее, оставляя за собой разреженное пространство и запах паленой резины. Сушку можно было сжать в кулаке, но она не отвечала на рукопожатие; ее перламутровая гладкость не оставляла заноз и ссадин на коже - пекарь, который ее создал, забыл о ней сразу же после того, как ее завернули в пакет.

 

Сушка могла стать отличной метафорой Сашиной жизни -  круглая, но как то неровно, подгорелая с одного края и подмоченная с другого; если смотреть сквозь нее на мир, он не становился от этого краше, а с другой стороны - нелепый монокль, в котором плавал черный зрачок, интересный одному лишь голубю. Саша вспоминала, как в далеком детстве сушки обитали рядом друг с другом, порабощенные и посаженные на нить. Чтобы дать свободу сушке  нечего  было и думать о том, как развязать узел, его не брал даже фригийский меч - чтобы сушка стала свободной, ее надо было разрушить, как древнюю африканскую столицу.

 

Так и Саша уходила от негодяев частями, отрезая от себя куски тела и просовывая их сквозь решетку наружу. Потом они волочились за ней, сшитые воспоминаниями, но как то неплотно и поэтому когда очередной негодяй смотрел на Сашу, он видел сквозь нее только кондитера - как он  сидит за своим обсыпанном мукой столе и чертит на его поверхности замкнутый Сашин профиль. Стирает его и рисует снова, выдерживая небольшую паузу, чтобы прошлое немного сместилось по отношению к настоящему и два круга сплелись друг с другом в один знак бесконечности.

 

1292
Поделиться
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования