Назад
Интерпретация как интерсубъективное событие

Статья впервые опубликована в издании "Журнал клинического и прикладного психоанализа" 

https://psychoanalysis-journal.hse.ru/article/view/11728

 

Пестов Максим Геннадьевич – врач-психиатр, психотерапевт, магистр психологии, преподаватель магистерской программы НИУ ВШЭ, действительный член ППЛ, РПА и IARPP (International Association Of Relational Psychoanalysis and Psychotherapy)

 

Аннотация

В статье описывается трансформация представлений об интерпретации как об однонаправленном воздействии аналитика на анализанда в сторону совместного интерсубъективного процесса, который затрагивает обоих участников аналитической ситуации. В статье представлены обобщения представлений о позиции аналитика с точки зрения теоретиков объектных отношений, представителей теории привязанности, интерперсональной и реляционной традиций. Практическая ценность работы заключается в том, что в ней описываются «требования» к аналитику, занимающему интерсубъективную позицию в отношениях с анализандом, а также выделяются условные «этапы» построения интерпретации, отвечающей вышеописанному требованию.

Ключевые слова: субъект, интерсубъективность, диалог, феноменология, реляционная перспектива, психотерапевтические отношения, самораскрытие психоаналитика

 

 

Психоаналитический дискурс, с одной стороны, является уникальной позицией в исследовании человеческого бытия, а с другой стороны, в этой уникальности он также оказывается и саморефлексивным, то есть обращенным на изменение и преображение самого себя. В истории развития психоаналитической мысли отражена существенная трансформация большинства основополагающих понятий и концепций. Эта трансформация связана в том числе с изменениями представлений о том, какой характер имеет связь между двумя субъектами – аналитиком и анализандом – и каким образом осуществляется взаимодействие между ними. Интерпретация – как событие, которое «запускает» изменения – имплицитно отражает актуальные представления об условиях таковых изменений. В этом тексте я постараюсь отразить связь этих представлений с техническими стратегиями, которые позволяют воплотить ценности реляционной парадигмы в клинической практике.

Итак, начнем с краткого исторического экскурса. Традиционно интерпретация рассматривалась как односторонний процесс, направленный от аналитика к клиенту. Клиент при этом свободно ассоциирует и тем самым предоставляет аналитику материал несимволизированного первичного процесса, тогда как последний с помощью вторичного процесса символизации перерабатывает эти данные и сообщает клиенту результат в виде интерпретации. Недостаток этой модели заключается в следующих моментах: во-первых, интерпретация традиционно считается вербальной, то есть содержащей в себе только объяснение, и это существенно сужает объем передаваемого опыта от аналитика к клиенту исключительно до когнитивного измерения. Во-вторых, вектор влияния в этой модели по определению является односторонним, направленным от аналитика к клиенту, тогда как взаимное влияние их друг на друга либо никогда не рассматривалось, либо считалось помехой, которую необходимо преодолевать.

Современное представление об интерпретациях, соответственно, выводит их за пределы ограничений вербального спектра – сейчас интерпретацию можно смело расширять до понятия интервенции, то есть включать в нее любой, в том числе эмоциональный отклик терапевта. То есть формы проявления интерпретации существенно разнообразились. Но это еще не вся модификация понятия. Форма интерпретации – эмоциональный отклик, молчание, активное объяснение – не является ценностью сама по себе, но требует своего рассмотрения в контексте субъективного опыта аналитика, внутри которого эта интерпретация вызревает. Это очень важный концептуальный разворот, благодаря которому мы делаем шаг от формы и содержания интерпретации к контексту ее появления. Здесь мы разводим техническую часть интерпретации – ее форму и содержание – и отношенческую, связанную с тем, в каких именно отношениях аналитика и его клиента она появляется.

Шаг в сторону отношений может быть не совсем ясен на первый взгляд. Для этого необходимо бросить взгляд в сторону феноменологии. Как мы помним, объективная реальность никогда не дается нам непосредственно, но как феномен, возникающий внутри нашего ума. Даже когда мы пытаемся описать клиента максимально объективно, вынося за скобки преждевременно возникающее знание о нем, мы тем не менее описываем работу нашей психики, которая поставляет те или иные феномены тем или иным актом сознания. То есть интерпретация является феноменом, который больше говорит о субъективности аналитика, чем сообщает окончательную информацию о перипетиях внутреннего мира клиента.

С другой стороны, субъективность аналитика является частью интерсубъективной ситуации. Но для того чтобы это произошло, необходимо занять особую позицию, то есть позволить себе погрузиться в состояние «двух психик». Внутри этого состояния все, что можно зарегистрировать как происходящее внутри индивидуальной психики, рассматривается как принадлежащее системе отношений, то есть индивидуальное трансцендирует к совместному. Получается любопытная штука, по своей структуре напоминающая матрешку – мы можем наблюдать ряд процессов, которые вложены друг в друга и, соответственно, определяются чем-то внеположным себе. Так, сначала мы воспринимаем те или иные феномены, и они определяются предшествующими актами сознания. На следующем шаге сами акты сознания оказываются не самостоятельно действующей силой, но процессом, который определяется интерсубъективной ситуацией, то есть присутствием Другого. То есть содержание моей собственной психики уже не определяется только лишь персональным бессознательным процессом; он, в свою очередь, определяется бессознательным процессом Другого, точнее, бессознательной коммуникацией с ним.

Теперь можно попробовать описать модель интерпретации полностью. Мы исследуем клиента не для того, чтобы изучить его в позитивистском смысле, но для того, чтобы он появился как феномен в нашей психике. Когда это происходит, оказывается, что наше знание о клиенте уже не является исключительно нашим, поскольку оно само определяется присутствием Другого. Здесь возникает первое требование, адресованное к терапевту. Важно, чтобы присутствие Другого влияло на наше знание о нем. Здесь следует помнить, что это влияние может оказаться совершенно нежелательным терапевту – клиент может приглашать нас туда, где нам совершенно нечего делать, если бы мы выбирали это исходя из своего здравого смысла. Вызов к терапевту здесь заключается в том, чтобы он смог позволить себе на некоторое время оставить привычный берег, на котором привык обитать. То есть первое требование к интерпретации состоит в том, чтобы терапевт, ее осуществляющий, был вовлечен и впечатлен присутствием клиента.

Важность этой впечатленности очень проста, но при этом фундаментальна. По умолчанию мы воспринимаем Другого как говорящее и двигающееся тело, и в этом измерении он мало чем отличается от троллейбуса, в котором играет громкая музыка. Нам нужно совершить усилие для того, чтобы за телесным покровом увидеть автономную психику, которая точно так же, как и мы, является центром своего персонального мира. Для того чтобы на месте Другого видеть не объекта, но субъекта, необходимо осуществить серьезное усилие. Дефицит этого усилия со стороны значимого Другого в раннем детстве приводит к разной степени самообъективации в более позднем возрасте. Усилие, которое мы совершаем для того, чтобы воспринимать Другого не как объекта – проекцию собственных ожиданий, но как субъекта с автономной психической жизнью, является обоюдоострым. С одной стороны, это безусловно важно для Другого, поскольку не ограничивает пространство возможного бытия. С другой стороны – и об этом очень подробно писала Джессика Бенджамин – способность видеть субъекта в Другом является фундаментальной потребностью и для нас, поскольку жизненно необходимо получать признание только от того, кого вначале мы признаем сами (Benjamin, 1988).

Второе требование заключается в том, что впечатленность сама по себе является скорее моментальным снимком происходящего, тогда как последнее нуждается в постоянном развертывании, для которого необходимо специальное усилие. Здесь можно провести аналогию с тем, как осознавание дополняется памятованием – первое обнаруживает реальность, тогда как второе удерживает фокус внимания на обнаруженном и корректирует отвлечение. Впечатленность, возникающая у терапевта, может производить в его психическом мире достаточно серьезные изменения, вплоть до таких, которые подводят терапевта к пределам его собственного смысла или декомпенсируют невротические защиты, тем самым обостряя бессознательные конфликты. Терапевт может реагировать на эту – безусловно временную, декомпенсацию – двумя способами: он может либо покидать интерсубъективное поле и сохранять свою идентичность устойчивой ценой потери отношений, либо оставаться во взаимодействии для того, чтобы придать смысл этой деконструкции задним числом. То есть принцип неопределенности Гейзенберга продолжает действовать и здесь, в поле терапевтических отношений: можно либо знать – путем объективации, либо участвовать – сохраняя отношения друг с другом в качестве субъектов, но не то и другое одновременно.

Таким образом, смысл второго требования заключается в том, что оно, с одной стороны, постулирует серьезный вызов для терапевта, а с другой – призывает его не отступать от впечатленности и длить ее своим собственным усилием. Задача терапевта фактически заключается в том, чтобы в ходе терапевтической ситуации он мог позволить себе немного выйти за пределы своего невротически организованного пространства привычного смысла – ибо точно к тому же мы призываем и клиента. Здесь мы подходим к важному концептуальному месту: различные теории психического развития признают, что нарциссическая травма возникает в тот момент, когда значимый взрослый останавливает естественную экспрессию ребенка и насильно упаковывает ее в приемлемые формы выражения в тот момент, когда сам не имеет возможности справиться со своим откликом на ее проявления (Mitchell, 1996). Другим словами, в тот момент, когда в отношениях мы подходим к собственному пределу выдерживания, мы останавливаем процесс субъективации, то есть присутствия в контакте с двух сторон – со своей стороны и со стороны партнера. В данному случае клиента, если речь идет о терапевтических отношениях.

Итак, задача терапевта в таком ключе становится весьма нетривиальной. Ему необходимо поддерживать процесс субъективации клиента даже в тот момент, когда его собственная способность сохранять присутствие требует значительных усилий. (здесь не совсем понятно). Однако в этом есть и хорошая новость – если терапевт способен выдерживать проявления субъективности клиента и откликаться на его запросы, исходя из своей впечатленности, этот процесс оказывается терапевтичным для обоих участников диалога. Поскольку для психического развития требуется постоянная активация первичных процессов, которая возникает в тот момент, когда я как субъект попадаю в непривычное для себя место. Таким образом, второе требование к интерпретации состоит в том, чтобы не отступать от впечатленности и сохранять интерсубъективную позицию, несмотря на то что для этого придется пожертвовать устойчивостью собственных идентификаций. Но в этой способности, собственно, и состоит одна из главных характеристик субъектности – иметь возможность идентифицироваться не с определенным образом себя, но с самим процессом субъективации, то есть с изменением, осуществляющимся вопреки ситуации и благодаря специальному усилию (Косилова, 2020).

Перейдем теперь к технической стороне вопроса и попробуем описать этапы осуществления интерпретации с опорой на описанные выше требования к терапевту. На первом этапе нам прежде всего важно поддержать субъективацию клиента. Или, иными словами, произвести феноменологическую редукцию, то есть пригласить клиента сделать шаг от естественной установки сознания к рефлексивной (Шпигельберг, 2006). Субъективация предполагает движение от содержания сознания к тем процессам, которые лежат в его основе. Например, клиент жалуется на страдание, связанное с навязчивым стремлением производить хорошее впечатление на окружающих. Собственно, это стремление и является естественной установкой сознания, в рамках которой клиент действует с единственной целью – избежать осознавания внутрипсихического конфликта. То есть естественная установка сознания фактически закрывает доступ к «другой» сцене, на которой происходит разыгрывание и навязчивое повторение незавершенной задачи развития.

Тогда актом сознания, производящим содержимое сознания, то есть определенное поведение – в данном случае стремление нравиться, – будет определенный защитный психический процесс, который избавляет клиента от непереносимых переживаний. Например, разочарование в собственных способностях стать родителем для своих родителей и злость на последних за то, что они относились к ребенку очень функционально. Установление рефлексивной установки сознания прямо противоположно действию защитных механизмов – фактически мы пускаем пленку, на которой записана последовательность психических событий, задом наперед. Но самое главное значение этой процедуры даже не в том, что в результате клиент сможет обнаружить источник своего поведения, которое вызывает страдание. Через исследование рефлексивной установки мы можем найти слепок той интенциональности, которая в свое время была остановлена опекающим окружением и которая может вновь получить свое развитие в терапевтических отношениях.

Таким образом, на первом этапе интерпретации, нам важно обнаружить страдание клиента не как индивидуальный процесс, но как интенциональность, обращенную к другому. Как мы помним, интерсубъективность предполагает бессознательную коммуникацию между двумя субъектами, но для начала этой коммуникации необходимо, чтобы на месте клиента появился субъект бессознательного. Смена позиции – от пользователя психическим аппаратом к его исследователю – происходит благодаря процедуре феноменологической редукции. На следующем этапе нам важно поддержать субъективацию, но теперь уже терапевта. Во-первых, в этом нуждается сам терапевт, поскольку для него важно не уступить своей вовлеченности, даже если это угрожает стабильности его идентификаций. Во-вторых, как указывал Арон, клиент нуждается не столько в содержании интерпретации, сколько в открытии той субъективности, которая эту интерпретацию произвела (Aron, 1992).

Этот поворот от содержания к связи в точности повторяет парадигмальный сдвиг, который совершили теоретики объектных отношений, когда установили, что привязанность является ценностью сама по себе, как универсальный фундамент для удовлетворения конкретных влечений (Боулби, 2019). Итак, руководствуясь идеей о том, что клиент пытается обнаружить в терапевте субъекта, который, так же как и он сам, является человеческим существом с присущим ему бессознательным и, как следствие, сопротивлением, травмами и прочими прелестями несовершенства, мы можем ставить своей целью приоткрывать для клиента особенности тех психических процессов, которые отвечают за формирование интерпретации. Эта позиция ставит перед нами очень важный вопрос о степени самораскрытия терапевта. Самораскрытие может быть полезно, если оно отвечает на вопрос, заключающийся в бессознательной интенции клиента, и помогает прояснить потребность последнего в контексте отношений (Greenberg, 1995). Таким образом, субъективация терапевта включает в себя и феноменологическую редукцию, то есть рефлексию о том, в каких процессах рождается интерпретация, и реляционную перспективу, то есть рассмотрение этих процессов как функции отношений и реакции на впечатленность клиентом.

Третий этап интерпретации продолжает развивать отношения между клиентом и терапевтом, непосредственно фокусируясь на их взаимодействии. На этом этапе происходит встреча двух субъективностей, раскрытых на предыдущих шагах, и поддерживается обмен между ними. Для описания этого процесса можно воспользоваться представлением Винникотта о том, что интерпретация является для клиента не истиной в последней инстанции, но пониманием, которое совместно конструируется с участием терапевта (Винникотт, 2017). Последний не обладает объективным знанием о том, как устроен внутренний мир клиента, но может приглашать его на танец, в ходе которого, через приближение и отдаление, принятие и отбрасывание формируется, прежде всего, опыт разделенности и совместности. В этом смысле интерпретация принадлежит не терапевту, но терапевтической ситуации, и невозможно сказать ничего определенного о ее содержании до тех пор, пока не закончатся отношения, в которых она рождается. При таком подходе интерпретация оказывается рискованным предприятием для терапевта, ведь он принимает вызов покинуть спокойную бухту тихой теории и отправиться в плавание к другим берегам, через бурное море с незнакомыми течениями и переменчивой погодой.

Отношения между двумя субъектами всегда имеют асимметричный характер – отклик Другого немного отличается от того, что я от него жду, и я сам произвожу несколько иное впечатление, чем ожидаю. Это несовпадение целиком связано с наличием бессознательного, однако важно понимать, что только субъект способен действовать с опорой на эту психическую инстанцию. Субъект по сути является модусом бытия, позицией, в которую приходится приходить с помощью усилия. Индивид, в отличие от субъекта, не имеет доступа к бессознательному и поэтому оказывается поглощен нарциссическими идентификациями – этот процесс, например, описывали Поршнев под названием «суггестия» и Макс Вебер как «жизненный порыв» – подчиненность инструментальному интеллекту, направленному на решение повседневных задач.

Вспомним, что отношения структурируются объектом маленькое а (по терминологии Лакана, – здесь лучше сразу напомнить, м.б. взять в кавычки — да, давайте так и сделаем) – Другой, в данном случае аналитик, занимает место объекта причины желания (Лакан, 2004). Он занимает это место в фантазиях клиента, а не в реальности; более того, аналитик часто совсем не обладает теми качествами, которые на него проецирует клиент. Но важно, чтобы терапевт смог отозваться на это приглашение, поскольку подобный отклик валидизирует интерсубъективный процесс клиента, связанный с незавершенной задачей психического развития. Когда терапевт принимает приглашение и занимает место объекта причины желания клиента, он сам становится субъектом бессознательной коммуникации. Либо не становится, выбирая оставаться не вовлеченным во взаимодействие, абстинентно-нейтральным носителем предельной рациональности. Эта коммуникация затягивает терапевта в разыгрывание сложного бессознательного сценария клиента, однако этот сценарий невозможно осознать, стоя на берегу, не погружаясь в поток с головой, не ощущая потери дна под ногами.

Итак, интерпретация в настоящее время рассматривается не только как способ придать смысл происходящим у клиента бессознательным процессам, но и прежде всего как создание пространства, в котором эти бессознательные процессы разворачиваются. Эта меняет перспективу психотерапевтических отношений, поскольку как бессознательное клиента, которое предоставляет материал первичных процессов, так и сознательное аналитика, который отвечает на это вторичными процессами, перестают быть индивидуальным состоянием, но становятся реляционной функцией. В таком понимании интерпретации отражаются основные ценности интерсубъективной перспективы, которые обнаруживают сложности ее практического осуществления за кажущейся простотой концепции, как-то: неизбежность бессознательной коммуникации в сочетании с усилием, которое необходимо приложить для того, чтобы ее не избегать; хрупкий баланс между открытостью к диалогу и важностью сепарации и автономии; способность находить опоры не только в остановках, но и в процессе, который наполнен неопределенностью и вызовами управляемого трансцендирования. Все это, при аккуратном исполнении, позволяет клиенту получить доступ к бессознательным тектоническим процессам, которые определяют текущий ландшафт его психической жизни.

 

Список литературы

 

Боулби Дж. Создание и разрушение эмоциональных связей. М.: Канон+, 2019.

Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2017.

Косилова Е. Субъект как тот, кто говорит «Нет» // Ценности и смыслы. М., 2020. Т. 67. № 3. С. 45–58.

Лакан Ж. Четыре основных понятия психоанализа. М.: Гнозис/Логос, 2004.

Шпигельберг Г. Феноменология в психоанализе // Логос. М., 2006. № 6 (57).

Aron, L. (1992) Interpretation as expression of analist’s subjectivity. Psychoanalytic Dialogues The International Journal of Relational Perspectives. Vol. 2. Issue 4.

Benjamin, J. (1988) The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination.

Greenberg, J. (1995) Self-Disclosure: Is it Psychoanalytic? Contemporary Psychoanalysis, 31:2, P. 193–205.

Mitchell, S. (1996) The Wings of Icarus: Illusion and the Problem of Narcissism. Contemporary Psychoanalysis, 22:107–132.

 

 

Interpretation as an intersubjective event

Pestov M. G.

 

Pestov Maxim Gennadievich – MD (psychiatrist, psychotherapist), MA (psychology), teacher of the master's program at the Higher School of Economics, full member of the PPL, RPA and IARPP (International Association Of Relational Psychoanalysis and Psychotherapy).

 

The article describes the transformation of ideas about interpretation – from the analyst's unidirectional influence on the analysand to a joint intersubjective process that affects both participants in the analytic situation. The article presents generalizations of ideas about the analyst's position from the point of view of object relations theorists, representatives of attachment theory, interpersonal and relational traditions. The practical value of the work is that it describes the "requirements" for an analyst who takes an intersubjective position in relations with the analysand, and also highlights the conditional "stages" of constructing an interpretation that meets the above requirement.

Keywords: subject, intersubjectivity, dialogue, phenomenology, relational perspective, psychotherapeutic relations, psychoanalyst self-disclosure

 

 

 

 

 

 

830
Поделиться
#бессознательное
#осознавание
#психосоматика
#андреянов алексей
#привязанность
#идентичность
#константин логинов
#седьмойдальневосточный
#Хломов Даниил
#коктебельский интенсив 2018
#перенос и контрперенос
#диалог
#интерсубъективность
#символизация
#психическое развитие
#Коктебельский интенсив-2017
#четвертыйдальневосточный
#коневских анна
#шестойдальневосточный
#лакан
#азовский интенсив 2017
#третийдальневосточный
#развитие личности
#Групповая терапия
#новогодний интенсив на гоа
#психологические границы
#галина каменецкая
#пограничная личность
#пятыйдальневосточный
#зависимость
#объектные отношения
#федор коноров
#видеолекция
#вебинар
#завершение
#сепарация
#стыд
#психические защиты
#партнерские отношения
#кризисы и травмы
#символическая функция
#проективная идентификация
#катерина бай-балаева
#буддизм
#психологические защиты
#желание
#динамическая концепция личности
#наздоровье
#тревога
#агрессия
#людмила тихонова
#эдипальный конфликт
#эссеистика
#ментализация
#слияние
#контакт
#экзистенциализм
#эссенциальная депрессия
#посттравматическое расстройство
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#зависимость и привязанность
#4-я ДВ конференция
#неопределенность
#травматерапия
#елена калитеевская
#Хеллингер
#работа горя
#VI Дальневосточная Конференция
#привязанность и зависимость
#5-я дв конференция
#Семейная терапия
#сновидения
#работа психотерапевта
#пограничная ситуация
#панические атаки
#сообщество
#сеттинг
#кризис
#гештальтнакатуни2019
#алкоголизм
#переживания
#невротичность
#депрессия
#От автора
#теория Self
#постмодерн
#хайдеггер
#леонид третьяк
#даниил хломов
#научпоп
#экзистнециализм
#Индивидуальное консультирование
#осознанность
#свобода
#самость
#шизоидность
#сухина светлана
#денис копытов
#эмоциональная регуляция
#теория поля
#психотерапия и буддизм
#расщепление
#контейнирование
#лекции интенсива
#мышление
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#гештальт на катуни-2020
#теория поколений
#алла повереннова
#конкуренция
#Архив событий
#азовский интенсив 2018
#латыпов илья
#философия сознания
#Новости и события
#выбор
#василий дагель
#клод смаджа
#время
#постнеклассическая эпистемология
#Другой
#постмодернизм
#вытеснение
#интроекция
#самооценка
#Тренинги и организационное консультирование
#self процесс
#гештальт-лекторий
#евгения андреева
#психическая травма
#коктебельский интенсив 2019
#семиотика
#случай из практики
#Обучение
#цикл контакта
#невроз
#галина елизарова
#архив мероприятий
#юлия баскина
#Ссылки
#алекситимия
#елена косырева
#Мастерские
#разочарование
#эмоциональное выгорание
#гештальнакатуни2020
#делез
#проекция
#елена чухрай
#онкология
#поржать
#костина елена
#отношения
#полночные размышления
#меланхолия
#тренинги
#Боуэн
#теория и практика
#означающие
#полярности
#медитация
#психотерапевтическая практика
#дигитальные объекты
#оператуарное состояние
#анна федосова
#феноменология
#истерия
#шопоголизм
#владимир юшковский
#структура психики
#личная философия
#признание
#ответы на вопросы
#психоз
#Бахтин
все теги
Написать комментарий:
Имя
Фамилия
Комментарии
Отправить
Вам так же могут
понравится эти статьи:
Осознавание в отношениях
  Лекция 1. Осознанность, медитация и эмоциональная регуляция. Цикл опыта   В лекции разбираются представления о переживании как о целостном элементе опыта, Кливлендская модель цикла контакта, работа с циклом контакта клиента по системе SIBAM. Также говорим о функциях и формах осознавания, в том числе, о связи восточной и западной традиций в понимании работы психики    Лекция 2 Терапевтические отношения: зоны осознавания   В этой лекции рассматриваются источники формирования терапевтической интерпретации с позиции представления гештальт подхода о трех зонах осознавания. В своей работе терапевт может опираться на феноменологическое исследование (внешняя зона), осознавание контр-переноса (внутренняя зона) и когнитивную обработку происходящего (промежуточная зона). Также дает описание упражнения для практической отработки навыков в малых группах (тройках)   Лекция 3. Интерпретация как интерсубъективное событие   В этой лекции рассматриваются три фазы построения интерпретации: исследование субъективности клиента, обнаружение субъективности терапевта, взаимодействие этих субъективностей в концепции переходного пространства
Подробнее
1838
Интерсубъективность в культуре и психотерапии
Тема интерсубъективности получает интересное раскрытие в областях, далеких от психотерапии, например, в литературе. Причем  речь не идет об отношениях между героями, как могло бы показаться на первый взгляд. В этой области как раз все хорошо - в литературе множество примеров того, как различные формы интерсубъективности получали художественное переосмысление через изображение способов бытия героев друг для друга. Причем, литературный жанр обозначает пределы смысловой выразительности, то есть литература модерна будет описывать концепцию интерсубъективности, которая также будет распознаваться как модернистская. Из этого можно сделать вывод о том, что понимание интерсубъективности является имплицитным. То есть, в отношениях мы разворачиваем тот способ интерсубъективности, который бессознательно разделяем. И значит, этот способ можно отрефлексировать. Про модели интерсубъективности мы поговорим позже, а теперь хотелось бы вернуться к отражению этой темы в литературе.   Проблема здесь появляется, когда мы переводим взгляд с отношений между героями на отношения писателя и читателя. Хотя сразу становится непонятно, о каких отношениях заходит речь. Поскольку совершенно неясно, кто такой этот писатель и уж подавно, к какому читателю он обращается. И это непонимание даже приблизительно  не компенсируется кокетливыми обращениями некоторых авторов со страниц своей книги к воображаемому чтецу. С таким же успехом можно проповедовать птицам.    Литература модерна отважно игнорировала отсутствие коммуникативного мостика между читателем и писателем. Впечатление, которое оказывала книга, целиком определялось мастерством автора. Писатель использовал жанровую колею для того, чтобы “разбудить” в читателе определенные чувства - вождение, ужас, азарт, негодование. Этот сговор читателя и писателя метафорически напоминает ситуацию про плохую шутку, в конце которой нужно сказать слово “лопата” - это означает, что после этого можно начинать смеяться.   То есть, жанр модерна предполагает, что произведение должно произвести определенное впечатление на читателя. Если этого не происходит, ничего страшного - или писатель оказался весьма посредственным, или читатель дураком. Главное, что это впечатление предполагалось. Как будто содержимое психики автора напрямую, но с разными количественными и качественными потерями, перекладывается в читателя. Сам этот процесс трансгрессии никак не освещался, поскольку по умолчанию, это канал связи исправно работал.    Если проводить параллель с терапевтическими отношениями, то психотерапия модерна рассматривает интерпретацию терапевта как самоценную боевую единицу. Она должна проникнуть в сознание клиента и занять причитающееся место вопреки разнообразным обстоятельствам. Если клиент не принимает интерпретацию - это сопротивление. Или кунг-фу терапевта недостаточно хорошо. Выход очевиден - всем участникам отношений надо просто больше стараться.     В литературе постмодерна произошел значительный сдвиг в понимании интерсубъективности как связи читателя и писателя. По умолчанию этой связи нет. Пишущий и читающий стоят лицом друг к другу на разных сторонах пропасти и в растерянности смотрят то вниз, то вперед. Вот эта растерянность и становится первым ростком отношений. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня и мы можем что-то понять друг про друга только на основании небольшого отрезка совместного времени. В евклидовом пространстве постмодерна два субъекта не пересекаются друг с другом, как параллельные прямые; значит, придется это пространство искривлять и придумывать для этого случая новую геометрию.    Согласно постмодернистской оптике эта связь проявляется через свое отсутствие и устанавливается с помощью переживания этого внезапного и, отчасти, травмирующего, обнаружения. Модернисты, например, говорят - чтобы осознавать себя, я должен отличаться от других. Постмодернисты могли бы добавить -  а затем обнаружить связность как то, что есть всегда, но что необходимо устанавливать всякий раз заново. Именно связность оказывается лучшим способом обнаружить центр, который был потерян в результате постмодернистской ревизии.   Различие не является достаточным основанием для установления субъектности. Как научной теории для того, чтобы претендовать на истинность, недостаточно быть верифицируемой. Субъектность требует другого уровня самоидентификации, отличного от идентификации с нарциссическими образами. И представление о субъекте сильно трансформировались в ходе обнаружения новых элементов мозаики, из которых складывалось это понятие. Так, субъект модерна был позитивистским, самодостаточным и целостным. Этот субъект обладал самостоятельной сущностью, которая отличала его от других, не менее самостоятельных субъектов. Обнаружение бессознательного немного поколебало эту незыблемость, но не изменило ее фундамента. У субъекта оставались влечения, исходящие из самой сердцевины его природы. Эти влечения, подобно булавке энтомолога, надежно прикрепляли субъекта к бархату реальности.    Субъект постмодерна внезапно потерял свою жизнеутверждающую исключительность. То, что он представлял о себе, оказалось вторичным набором отсылок к другим отсылкам, которые вели в никуда, а точнее, уходили за горизонт отсутствующего авторства. Субъект оказался даже не колодой карт, но списком литературы на последней странице романа, который он читал с полной уверенностью в том, что является его эксклюзивным создателем. Субъект перестал быть закрытым и самодостаточным, а вместо этого стал открытым бытию и зависимым от поля, которое придало ему форму.     Более того, эта зависимость расширилась и за пределы социума так, что даже статус сознания, как важнейшей характеристики субъектности, потерял свое исключительное положение в системе связей. Витальной оказалась даже материя, а субъект стал ее переходным феноменом. В новых онтологиях объекты приобрели свое собственное бытие так, что начали оказывать влияние на субъекта в обход его психики. В конце концов, у субъекта есть тело, которое частично оказывается субъектизированным, а частично всегда остается объектом природы, не включенным в психическое пространство.    Субъект постмодернизма одинок, но это одиночество устроено очень специальным способом.Он заперт в клетку своего нарратива, своей воображаемой идентификации, которую он вынужден постоянно подтверждать, обращаясь за этим к другим субъектам на уровне того же самого воображения. Это происходит с такой навязчивой интенсивностью, что аффект оказывается всего лишь выразительным средством для производства впечатления на другого, и, таким образом, производится не из глубин субъективного, но на поверхности обмена репрезентациями. То есть аффект рождается внутри нарратива, но не имеет никакого отношения к субъекту. Появляется интересная ситуация, когда аффект есть, но его некому испытывать. На уровне обмена образами и их взаимоподтверждения нет ничего реального - ни субъекта, ни другого, к которому он обращается Мостик от субъекта к субъекту проложен между несуществующих берегов.    Но и такое рассмотрение субъекта также не стало окончательным. Ирония постмодернизма отчаянно цеплялась за тающие очертания самоданных форм индивидуальности и старалась удержать песок персонального, который неумолимо просыпался сквозь пальцы. Внимательный взгляд позволял заметить, что изнанкой иронии оказывалось нежелание двигаться тем путем, на который указывало верное предчувствие. Нужно было не сопротивляться пустотности индивидуального, но совершить прыжок веры в надежде на то, что там, в этом мареве неопределенности, может оказаться самая надежная из опор.    Пусть все, что мы наблюдаем в качестве своего, не является подлинно нашим; пусть то, что мы присваиваем, исходит не из интимного центра, доступного только нам, но сваливается снаружи, как вторсырье от других событий. Пусть внутри нас нет единого центра и индивидуальное сознание похоже на бегущую внизу экрана  телевизора строку с сурдопереводом невербального опыта, важно то, что мы можем наблюдать за этим и эта позиция наблюдателя, похоже, является той опорой, которая поддерживает саму себя. Если не скорбеть по поводу потери сущности, но наблюдать за собой как за процессом, будучи открытым к тому влиянию, которое как волна, перетекает из окружающей среды во внутреннее пространство и измененная, возвращается обратно, можно соединить искренность с иронией и получить нечто иное, например.. для этого состояния еще нужно подобрать хорошее слово. Например, уязвимость.    Таким образом, отказ от эссенциального характера воображаемых нарциссических идентификаций-нарративов, которые репрезентируют субъекта другому субъекту и, тем самым, приводят к скольжению этих образов друг относительно друга без проникновения на какую либо, скрытую от них самих глубину, приближает нас к необходимости уделить более пристальное внимание процессу, который протекает как будто бы отдельно от субъекта, сердцевиной которого он, на самом деле, является. Этот процесс подобен чистым грунтовым водам, к которым необходимо получить доступ, вместо того, чтобы продолжать фильтровать лужи в канавах, прочерченных персональным фантазмом. Этот процесс и есть бессознательная интерсубъективная коммуникация, которая может быть либо представлена в нашем опыте, что дает ощущение связности и принадлежности, либо быть отчуждена от него, приводя к переживанию брошенности и одиночества. Интерсубъективность может стать дверью, через которую легко совершить побег из ловушки изолирующей индивидуальности. Постмодернистское представление об отсутствии персонального оказывается не таким критичным, если по другому кадрировать субъективность - нет никакой индивидуальности на уровне воображаемого, но она появляется на уровне интерсубъективного.    Итак, интерсубъективность это бессознательная коммуникация, которая наносит разрез замкнутому на самом себе порядку репрезентаций. Разумеется, на воображаемом уровне также есть место взаимодействию, однако оно носит утилитарно-функциональный характер. Подтверди меня в том, что я о себе знаю - просит один субъект другого, но в этом подтверждении, которое осуществляется, он, к сожалению, не способен обнаружить себя, как бы детально его поверхность не отражалась в глазах собеседника. Для того, чтобы узнать о себе что-то настоящее, недостаточно просто обмениваться готовыми конструкциями и аффектами, необходимо признать свою беззащитность перед интерсубъективностью, свою уязвленность ей, которая тянется от самых ранних опытов нахождения с другими.      Теперь,если после такого длинного отступления в сторону субъектности попробовать вновь вернуться к терапевтическим отношениям, то окажется, что за это время там произошли серьезные изменения. Внезапно оказывается, что терапевт уже не может полагаться только на самого себя. Его власть по производству смыслов, адресованных области сознательного, той, которая содержит в себе совокупность репрезентаций и схем по самоутверждению, по прежнему остается значительной, но она уже перестает производить впечатление, поскольку центр мишени сместился в сторону.    Теперь, задачей терапевта может оказаться попытка понять, как присутствие клиента меняет его переживание себя; как он сам оказывается в какой-то степени создаваемым клиентом. Терапевту важно обнаружить баланс между отдельностью и связностью, между индивидуально-стабильным и изменчиво-процессуальным. Или, другими словами, наладить обмен между интерсубъективным как тем, что делает субъекта открытым другому (движение к-) и персональным, что оставляет пространство для аутизации и отдаления (движение от-). Где-то в этом пространстве и происходят терапевтические изменения.   
Подробнее
1589
Проективная идентификация: просто о сложном
Проективная идентификация - очень сложный и интересный  процесс, поэтому, не претендуя на то, чтобы отразить все ее характеристики, попробую коснуться некоторых наиболее важных ее феноменов. Другой задачей является попытка перевести прочитанное о проективной идентификации на человеческий язык. А также описать некоторые базовые терапевтические компетенции, необходимые для работы с проективной идентификацией.Сначала поговорим о проективной идентификации “как она есть”, а затем коснемся ее проявлений в терапевтических отношениях. Проективная идентификация отличается от простой проекции тем, что интерпретация проекции снижает напряжение, тогда как в случае проективной идентификации оно остается, поскольку сохраняется эмпатия с содержанием проективной части. В проективной идентификации в ее самой примитивной форме слито в одно интроекция и проекция, как результат отсутствия границ между внутренним и внешним. Проективная идентификация это эго-синтонное состояние и оно не нуждается в проверке, поскольку внутри него наблюдается слияние когнитивных, эмоциональных и поведенческих измерений опыта. Проективная идентификация в обычной жизни присутствует в парных отношениях и помогает партнерам с помощью друг друга упорядочить собственные аффекты. Для этого проективная идентификация должна пройти несколько этапов развития: сначала осуществляется проекция неосознаваемых частей самости на партнера, затем партнер интроективно идентифицируется с этими частями и на заключительном этапе возвращает несколько измененный аффект исходному владельцу. В результате этого отношения или улучшаются, если происходит контейнирование и снижение напряжения, или ухудшаются. В последнем случае наблюдается склонность партнера к отвержению вследствие  неспособности переработать предлагаемый ему аффект.    Проективная идентификация в повседневности проявляется в форме самоактуализирующегося пророчества. Если долгое время даже очень доброго человека считать негодяем и реагировать на него так, будто он покушается на самое ценное, что у вас есть, в один прекрасный момент он действительно покажется чуть более грубым, что будет воспринято как доказательство вашей проницательности. В клинической ситуации проективная идентификация размещается между клиентом и терапевтом. В силу того, что проективная идентификация является самодостаточным состоянием, в котором клиент не сомневается, ее актуализация угрожает уверенности терапевта в собственном психическом здоровье. Проективную идентификацию невозможно пропустить, поскольку ее начало сопровождается напряженным и интенсивным контрпереносом (здесь начинает работать второй этап  - идентификация с проекцией). То есть терапевт идентифицируется с проецируемой часть клиента и возвращает ему либо согласующий (идентификация с Я-репрезентацией клиента) либо дополняющий (идентификация с объектной репрезентацией) контр-перенос. Другими словами, терапевт испытывает либо переживания клиента, либо переживания значимого человека, который находился в его окружении. В этом случае контр-перенос позволяет получить доступ к клиентскому опыту, который является неосознанным и недоступным для вербализации. Алекситимия клиента лечится контрпереносом. Например, терапевт может чувствовать злость, которая присутствует в опыте клиента, но остается им не присвоенной. Основа для проективной идентификации - особые ожидания клиента от контакта, в том месте где происходит разрыв между ожиданиями и реальностью и образуется проективная идентификация. Проективная идентификация не позволяет попасть в реальность Другого, соответственно, работа с ней требует создания диалогового пространства и ясных границ терапевтических отношений. Если проекция клиента попадает на идентификацию терапевта, то в этом месте возникает травматизация последнего, что приводит к потере терапевтической позиции. Задача клиента как раз и состоит в том, чтобы разрушить терапевта как терапевта, лишить его фундамента терапевтической идентичности. Парадоксально, но факт - то, что терапевт предлагает клиенту, а именно - терапевтические отношения, кажется клиенту бесполезным и вредным и поэтому он старается разрушить их разрушить. Но при этом, терапевтические отношения как раз то, что позволяет клиенту подрасти, а не бесконечно отыгрывать инфантильные фантазии. Парадокс в следующем - терапевт старается дать клиенту то, что ему не нужно (на сознательном уровне), но то, что ему необходимо (бессознательно). Сложность работы с проективной идентификацией в том, чтобы выдерживать этот разрыв в коммуникации. То есть, клиент ожидает от терапевта не того, что тот готов ему предложить.Что же тогда ищет клиент, для которого терапевтические отношения всего лишь препятствие для получения того, что ему по настоящему необходимо. В проективной идентификации клиент  испытывает ярость на эмоциональную абстиненцию со стороны терапевта. Ему не хватает эмпатии на то, чтобы принять в качестве заботы то, что предлагает ему терапевт. Для клиента этого недостаточно. Терапевт для него является переходным объектом между зависимостью от первичного объекта, который осуществлял самую раннюю заботу и собственной способностью к самоподдержке и самоутешению. На терапевта возникает амбивалентный перенос - у него есть то, что важно, но в силу скупости, он делится этим очень дозировано, тогда для получения полного авторизованного доступа к ресурсам, терапевта необходимо разрушить. Клиент стремиться обрести и даже поглотить терапевта как заботящегося объекта, сделать его частью своей жизни, не ограничиваясь временем сессии. Как работать с проективной идентификацией? С одной стороны, необходимо уходить с границы контакта, поскольку это территория клиента, на которой победить невозможно. Обращение к ограничениям и терапевтической позиции  приводит к возмущению и поляризации отношений - либо ты даешь то, что мне нужно, полностью, либо мне вообще от тебя ничего не нужно. Терапевт чувствует себя загнанным в угол тем, что клиент, как будто, может быть доволен только полным поглощением. В этом теме тотального контроля есть, безусловно, позитивное зерно, поскольку контроль направлен на сохранение отношений, он маркирует огромную ценность этих отношений, точнее пока только той фантазии, которая отыгрывается в переносе. С помощью контроля клиент борется с опасностью вновь остаться в одиночестве. Клиент не может заботиться о себе, поскольку эта функция не интроецировалась от родителей. Один из способов работы с проективной идентификацией - генетические интерпретации на тему отношений с теми людьми, которые осуществляли функцию заботы. С другой стороны, единственное, в чем нуждается клиент, это в заботе и тогда ощущение, что о нем заботятся вопреки  разрушительному поведению, рождается благодаря устойчивости терапевта. Одна из задач терапевта продемонстрировать клиенту то, что его аффект не является чрезмерным и связан с потребностью в отношениях. Как известно, шизоидные состояния развиваются как раз из такого ощущения, будто моей потребности в любви слишком много и этим я смогу поглотить объект без остатка. Тогда, из соображений безопасности, лучше вообще отказаться от любого желания. Терапевт может описывать состояние клиента через эмпатию и самораскрытие. Клиенту часто не хватает эмоциональных откликов терапевта, его “истинных переживаний”, в содержании которых он не уверен. Здесь очень важен баланс между самораскрытием и границами. Например, в работе с эротизированным переносом бывает полезно “соблазниться” и вовремя сказать нет. Задача для клиента - выход в депрессивную позицию, в которой он ответственен за свою жизнь и за свое самочувствие. На шизоидно-параноидной стадии есть место только слиянию и страху автономии. Соответственно, на этой стадии на терапевте лежат крайне нереалистические ожидания.  Например, терапевт  всегда должен быть доступным, в том числе и за пределами терапевтических отношений. Задача вместе пройти путь от паранойи к депрессии даже не ставится, это задача терапевта, и этому процессу клиент будет сопротивляться изо всех сил. В депрессивной позиции клиент может печалиться не недоступность терапевта, но не негодовать и стремиться всеми силами это исправить. Необходимо обращать внимание на то, что есть, что видится как незначительное в силу обесценивания, однако при этом обеспечивает  выживание. Задача родителя в том, чтобы ребенок дожил до совершеннолетия. То есть та забота, которая сделала главное - обеспечила выживание, игнорируется как само собой разумеющееся и поэтому на месте игнорируемого пышным цветом расцветают многочисленные претензии. В работе с проективной идентификацией есть шанс, что с помощью глубокой эмпатии можно транспортировать ту заботу, которая игнорируется. Можно задать вопрос - что ты делаешь для себя с помощью меня, поскольку фантазия о том, что для себя ничего нельзя осуществлять, блокирует способность к самозаботе. Чуть ранее я писал о возможности давать интерпретации, как способе, увеличивающим осознанность и выдергивающим клиента из слияния со своим опытом. Источником для интерпретаций может служить теоретическая база, но более надежно опираться на то, что происходит между клиентом и терапевтом здесь и сейчас, находясь в негативной способности. В этом случае интерпретациям предшествует контейнирование.         Контейнирование - универсальный механизм угадать потребность клиента, сделать ее частью клиентской идентичности,  распознать и символизировать опыт, который нуждается в вербализации. “Я не знаю, что я хочу, но уже ненавижу тебя за то, что ты мне этого не даешь” - такой мотив может служить отправной точкой в проживании реальности, в которой существует риск отказа и фрустрации. Контейнирование это более высокий уровень заботы, который реализуется через возможность встречи с негативным клиентским аффектом, вместо потакания ему и сглаживанию противоречий. Клиент, который нарушает границы, в большей степени нуждается в остановке, чем в позволении немедленного отреагирования. В этом случае он встречается с собственными границами, а точнее опознает в них опору для своей личности. У терапевта есть два варианта поведения - встретиться с ненавистью клиента и тем самым позволить ему проявить свое истинное лицо, либо, заботясь в большей степени о себе, продолжать культивировать в клиенте удобную ложную самость. Проявление ненависти является знаком большого доверия к терапевту, по сути, в этом месте происходит уникальная для клиента ситуация обретения аутентичности. Проективная идентификация указывает в том числе и на выраженный прогресс в терапевтических отношениях и знаменует собой начало собственно терапии, поскольку все предыдущее время и усилия были направлены на подготовку такого контакта. Проявление ложной самости наоборот, отправляет этот процесс вспять так, что происходит выключение витальности и личность начинает заботиться о других в ущерб собственным интересам. Одна из главных сложностей в этом месте для терапевта - обнаружить свою собственную заботу и любовь к клиенту там, где основным предъявляемым материалом является ярость. Терапевтическая задача, таким образом, заключается в том, чтобы занять свое место где-то посередине: не уступить и не слиться с клиентским “хорошим объектом”, но и не разорвать дистанцию слишком резко, оставив последнего в одиночестве и тем самым превратиться в “плохой объект”. Терапевту предстоит находится в амбивалентной (депрессивной) позиции, то есть сочетать в себе и возможности и ограничения. Ненависть в контрпереносе порождает у терапевта много напряжения в том месте, где клиент долго не осознает, что именно для него делает терапевт, обесценивая и пытаясь разрушить плохой объект так, будто за ним должен обязательно находиться хороший. В этом месте извлечение хорошего объекта будет зависеть от полноты уничтожения плохого (параноидно-шизоидная позиция). Необходимо выдерживать ярость клиента еще и потому, что он нуждается в повторном переживании негативного опыта, а не в обманчивой замене плохого объекта из прошлого хорошим объектом из настоящего. В этом смысле проективная идентификация дает второй шанс для того, чтобы изменить опыт через погружение в отрицательные переживания, против которых в обычной жизни применяются многочисленные самоуспокоительные приемы. Контейнирование это процесс обозначения границ, называние того, что происходит. Фактически, функцию контейнирования может выполнять интерпретация, если понимать под ней упорядочивание происходящего, когда событий много, а их осознавание запаздывает. Интерпретация это выход из отношений в метапозицию, агрессивное действие по отношению к клиенту, поскольку предполагает конфронтацию с его опытом. Интерпретация возвращает клиента в реальность, поскольку дает безымянному название и размещает это в рамках реальных отношений, тогда как проективная идентификация пытается разместить терапевта в нереальных фантазиях клиента. Интерпретация выступает против проективной идентификации. Интерпретация подтверждает важность происходящего для клиента, выводя это за пределы оценочной шкалы “хорошо-плохо”. Интерпретация связывает происходящее с целостным опытом клиента, позволяя ему взглянуть со стороны на повторяющиеся паттерны отношений. Клиент нуждается в принятии и смертельно боится отвержения. Проявление истинной самости сопровождается актуализацией труднопереносимого контрпереноса, однако в этот момент нужно быть максимально бережным, поскольку именно сейчас начинаются жизненно важные изменения.Чтобы позаботиться о себе, есть соблазн поступить так, как поступали родители - успокаивали, но не утешали. Утешение возникает тогда, когда клиент видит, что своими аффектами он не разрушает терапевта. Ожидаемые реакции от терапевта - разрушение или месть. Сохраняя терапевтическую позицию терапевт тем самым устанавливает и поддерживает границы отношений. Хорошо выстроенные внешние границы приводя к формированию внутренних границ в виде признания права и возможности быть собой, требовать, не соглашаться, быть неудобным и так далее. Важны фактически не сами интерпретации, а ощущение, которое клиент может унести с собой после сессии - “меня способны выдержать и я не так уж и плох для другого, а значит и для самого себя”.  
Подробнее
51399
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования