Символическая функция терапевтического сеттинга
На Зимней школе-2017 Московского Ггештальт Института мы с Таней Клешковой провели мастерскую, которая называлась "Фантазия и символ". На ней мы пытались осмыслить то,что происходит в терапевтических отношениях с точки зрения концепции о символизации. Конечно, у концепций нет никакой точки зрения,но если смотреть на происходящее из определенной перспективы, можно различить интересные нюансы и акценты и присвоить это видение себе. Предлагаем вашему вниманию текстуальную обработку того,о чем мы хотели сказать,говорили и/или не смогли сформулировать в тот момент. Участники диалога - Максим Пестов, далее МП и Таня Клешкова, далее ТК.      ТК - Чем терапия отличается от обычного разговора двух людей? О том, что такое терапия и что происходит в терапевтическом кабинете много обсуждается как на обывательском уровне, так и среди терапевтов. В первом случае - потенциальный клиент не понимает как простая беседа может ему помочь. Среди терапевтов же в ходу интроецированные объяснения чем хороша терапия и как она работает. В этом диалоге умозрительным клиенту и терапевту довольно трудно встретиться, так как предмет описания - механизм терапии и ее результат - неовеществлен, не представлен во внешней реальности. Так в чем же специфика отношений терапевт-клиент?   МП - Когда заходит речь о терапевтических отношениях, интуитивно мы понимаем, что эти отношения включают в себя довольно широкий спектр взаимоотношений - они символичны, потому что обмен внутри них происходит на разных уровнях. Можно сказать, что в этих отношениях есть пласт реальный, который можно наблюдать со стороны - два человека некоторое время сидят и, как правило, разговаривают, и пласт символический, который не виден явно. И именно этот второй слой создает то, ради чего эти отношения организуются - невидимое пространство для изменений. Попробуем понять, что именно делает из человеческих отношений отношения терапевтические и на чем полезно делать акцент в обустройстве собственной терапевтической практики.   ТК - Да, похоже важно найти личные значения, слова для определения этого невидимого символического уровня, который определяет терапевтическое пространство.   МП - Начнем с того, что определим границы терапевтических отношений. Формально терапевтические отношения возникают, когда два человека регулярно встречаются на нейтральной территории для того, чтобы один из них мог в течении определенного времени говорить о себе. Для того, чтобы этот процесс мог начаться, этим людям необходимо заключить контракт. Существует распространенная точка зрения о том, что контракт нужен для того, чтобы защитить и обеспечить стабильность терапевта. Это действительно так, однако, мне кажется контракт не менее, а может быть и более, важен и для клиента. Контракт мы заключаем с сознательной частью клиента и тем самым препятствуем отыгрыванию бессознательных реакций в отношении терапевта. Например, при нарастании сопротивления клиент “вынужден” сохранять регулярность встреч и приносить свои реакции на сессию, и работать с ними там, где они возникли. Таким образом, контракт концентрирует бессознательное клиента в рамках терапевтических отношений и тем самым не позволяет сбрасывать психическое напряжение в других сферах жизни. С помощью контракта мы проясняем и усиливаем конфликтное поле. У человека есть три основных способа регулировать оргазмическое напряжение - мы можем отреагировать через действие или соматическое “короткое замыкание”, либо же использовать для переработки психического возбуждения свою психику. С помощью контракта мы увеличиваем присутствие мышления в психической жизни клиента, мышления как способа создавать репрезентации, то есть придавать смыслы происходящему.   Контракт создает границы сеттинга. Терапевтические отношения включают в себя два важнейших элемента - сеттинг (буквально установки, правила работы) как психический контейнер для переработки и содержимое этого контейнера. Про содержимое - мышление клиента - мы уже говорили, попробуем сказать несколько слов о самом контейнере. С одной стороны, сеттинг создает условия для терапевтического процесса - границы, время, оплата и т.д. - с другой, сам становится участником отношений, буквально третьим в паре клиент- терапевт. Это происходит благодаря целому ряду феноменов. Первое, что приходит на ум - сеттинг гарантирует обратимость терапевтической регрессии, то есть того измененного состояния сознания, которое неизбежно возникает в ходе работы. На сессии мы можем позволить себе быть любыми, потому что понимаем, что это не навсегда. Мы знаем, что границы сеттинга это те хлебные крошки, которые помогают нам вернуться обратно, в наш реальный мир, правда всякий раз чуть более другими. Далее, сеттинг в силу своей предсказуемости и повторяемости является метафорой раннего материнского холдинга, сеттинг это забота в чистом виде, готовность присутствовать и быть внимательным к тому, что происходит у клиента. С помощью сеттинга клиент оттормаживает непосредственное удовлетворение влечений, переводя эту потребность в символическую зону психической переработки, тем самым развивая собственную способность заботиться о себе. С помощью сеттинга мы конструируем отсутствующий опыт заботы, который можно интроецировать. Благодаря сеттингу бытие клиента фокусируется вокруг процесса символизации, то есть установления связей между элементами своего опыта и, соответственно, своей идентичности. И наконец, развернем эту мысль позже - сеттинг становится той зеркальной поверхностью, от которой приходит отражение, в котором нуждается клиент; сеттинг инициирует движение символических структур клиента и с помощью терапевта обеспечивает их развитие и завершение.   ТК - Выходит, контракт - сознательный акт взаимодействия между клиентом и терапевтом, результат договоренностей о дальнейшей работе, шаг к альянсу. А сеттинг, включенный туда терапевтом - то, что необходимо для разворачивания бессознательного клиента. Сеттинг представляет принцип реальности - с одной стороны( фигура Отца). Он может быть атакован клиентом, чтобы избежать проявления прямой агрессии к терапевту (репрезентации первичного объекта), или прилежно соблюдаться, иногда, чтобы получить одобрение. С другой стороны, сеттинг - конструкт, воспроизводящий отношения с родителем за счет регулярности, предсказуемости, наличия стабильного заботящегося объекта. Именно поэтому важна регулярность встреч в одно и то же время, в том же месте. Таким образом, сеттинг - необходимое условие во взаимодействии клиент-терапевт, это почва для возникновении символа и активизации символизирующей функции терапевта и клиента. Сеттинг - феномен, отличающий терапию от любых других отношений, это то, что позволяет терапии случиться. Он же создает “лабораторное пространство”, в котором могут быть размещены, сконцентрированы личные феномены клиента, в беспорядочном виде растекающиеся в потоке его обыденной жизни.   МП - Теперь, удерживая во внимании то, что в терапии мы поддерживаем работу мышления, отойдем на некоторое время от сеттинга и рассмотрим как появляется психика. Младенец на раннем этапе развития вообще не нуждается в психическом аппарате. Младенец нуждается в удовлетворении организмических потребностей, которые локализованы в теле. Пока он находится в симбиотических отношениях с матерью, они удовлетворяются автоматически. Сложности начинаются, когда мать перестает постоянно присутствовать рядом и удовлетворение потребностей задерживается на некоторый срок. Если потребность не удовлетворяется сразу, в организме возникает некоторое напряжение. Для того, чтобы с ним справиться, младенец опирается на опыт предыдущего удовольствия, задействуя так называемый галлюцинаторный тип удовлетворения желаний. Спустя некоторое время этот способ исчерпывает свои возможности по удовлетворению потребностей, поскольку он всего лишь реанимирует прошлый опыт. Дальнейшее развитие ребенка требует новых решений для регулирования напряжения. Таким образом, психика появляется в ответ на необходимость справляться с возбуждением в отсутствии опекающего объекта.   ТК - Да,галлюцинация - прародитель фантазии и символа - помогала пережить некоторую отсрочку в удовлетворении, как пелена прикрывала от боли и невыносимой фрустрации. Можно сравнить этот процесс, для наглядности, с фантазированием взрослого. Мы можем долгое время о чем-то фантазировать, расплываясь в улыбке, плавая в мире грез, но рано или поздно то “утешение, поглаживание”, которое выполняла фантазия перестает устраивать, возникает ясное ощущение неудовлетворенности и злости от отсутствия чего-то важного в своей жизни. И когда это напряжение удается заметить, пережить, принять - возможен скачок через активные внешние действия по удовлетворению потребности, что и означают переход на следующий этап развития. Как уже говорилось выше, ядро психики - результат первичного опыта переживания  боли в отсутствии опекающего объекта. Галлюцинация - аутичный способ справиться с напряжением. Она претерпевает значительные изменения, когда появляется Другой. Так мы делаем шаг к знакомству с символизацией в истории развития психики.     МП - Психика возникает и как реакция на автономию и как условие для ее развития. Новым способом, который совершает эволюционный скачок в развитии психики как платформы для дальнейшей субъективации, оказывается процесс, который называется символизация. Поскольку про нее написано достаточно много, обозначим в этом явлении только некоторые черты, необходимые нам для понимания терапевтической работы как пространства для развития символической функции клиента. Во-первых, символизация это то, что создает репрезентацию, то есть представленность в психике тех событий, в которых мы участвуем. Символизация связывает наше тело с психическим аппаратом. Телесно мы включены во все, что происходит вокруг, но для того, чтобы это участие попало в психику, требуется проделать специальную работу. Если эта работа проделана абы как, возникает, например, травматический опыт, когда большой объем телесного возбуждения не переработан психически. Символизация, в некотором смысле, отвечает за формирование гештальтов, то есть целостных, законченных форм опыта. Если символизация не завершается до конца, она требует завершения через травматическое повторение или соматическое изображение.   Во-вторых, символизация не повторяет опыт, как делает это галлюцинирование, но обогащает его. Младенец учится символизировать, когда мать дает отклик на его потребность и тем самым, придает ей смысл. Она невербально говорит ему: ты сейчас хочешь это. Условно говоря, в начале психической жизни все работает задом наперед, не так как это обстоит у взрослого человека. Понимание того, что я хочу, возникает после удовлетворения, а не до него. И таким образом, в символе встречаются две инстанции - желание ребенка и желание матери. И то, что в дальнейшем помещается во внутрь, отличается от исходного материала, оно преображается ответной реакцией. Важная деталь - символизация происходит в присутствии Другого, который угадывает желание и придает ему форму, тем самым транформируя его; другими словами, через символизацию мы получаем чуть больше, чем мы просили. Эта разница между моим желанием и желанием Другого, или другими словами, между запросом и ответом, и рождает возможность для развития. В этом смысле, я и Другой должны где то не совпадать, пусть на йоту, но выходить из слияния, поскольку в противном случае автономия заменяется на поглощение.     ТК - Выходит, символизация постоянно усложняет, наполняет психическую структуру через взаимодействие, выстроенное с Другим. В символе всегда есть след Другого - это результат со-творчества.   МП - Если в начале психического развития символизация формирует психику, то в дальнейшем, и это имеет непосредственное отношение к психотерапии, она ее непрерывно реорганизует. Как известно, развитие происходит через травму. Психика должна пережить два важнейших кризиса раннего этапа развития - преодоление симбиоза и вступление в диадные отношения, а затем переход в отношения триадные. Для того, чтобы осуществить этот переход, психика вынуждена особым образом трансформироваться. В первом случае она обучается формировать с помощью символизации внутренние объекты и отказываться от идеи всемогущего контроля, во втором - подвергается процедуре форматирования со стороны символического порядка и приходит к необходимости вытеснения. Этот последний процесс осуществляется в рамках Эдипальной ситуации, которая через идентификацию с Я-идеалом, формирует представление о том, кто я такой. Здесь мы приходит к важной роли символической кастрации, которая отделяет Я от не-Я, вытесняя последнее в бессознательные структуры. Эдипальная ситуация фактически диктует то, каким я должен быть и каким не должен и это происходит довольно насильственно по отношению к психике. Собственно, это и есть травма, когда некогда целостная поверхность опыта выворачивается наизнанку и фрагментируется. Таким образом, личность включается в социальный контекст какой-то одной своей частью, или другими словами, взгляд со стороны символического порядка видит ее под определенным углом, а затем она обучается воспринимать эту точку зрения как собственный образ.   Теперь вернемся обратно к сеттингу как к метафоре материнского холдинга. Можно сказать, что развитие психики неизбежно связано с отчуждением некоторого объема психического материала. Травма развития стремится к своему исцелению.  Могу предложить несколько романтическое определение психотерапии как процесса возвращения утраченного. Терапевт, подобно контейнирующей фигуре, распознает несимволизированное бессознательное послание клиента и придает ему форму своего впечатления. Содержание клиента становится доступным для ассимиляции в обложке терапевтического отклика. Это значит, что символизация клиента запускается символизацией терапевта. Чтобы что то было усвоено, оно должно сначала распознаться Другим. Есть очень интересная мысль, что терапевтическое взаимодействие строится на балансе того, что не говорится и того, что может быть из этого понято. Новизна происходящего для клиента определяется объемом контейнера терапевта, способного вместить в себя не только то, что говорится, но и то, что нуждается быть сказанным, для начала, в его реакции, его речью. Терапевт дает голос безмолвному. Символ это место встречи двух психик, это не готовый ответ, но влияние ответа на вопрос. Символ это переходный объект между запросом и откликом, переходный, потому что чужой опыт невозможно присвоить, но только переработать. Отклик терапевта похож на выстрел с упреждением, это обращение из того места, где клиента еще нет, но уже есть его интерес, его неосознанный взгляд. Символ это возможность, а не инструкция или описание. Подобно тому, как в буддизме можно описать природу ума, но нельзя заставить ее ощущать, так же и символ требует от клиента некоторой работы, которая может и не состояться.   ТК - Как терапевт запускает процесс символизации? Через символизацию собственного бессознательного в терапии. Те фантазии, ассоциации, отклики, которые рождаются в терапевте должны быть им обработаны и названы. Томас Огден в своих работах говорил о важности “бредить”в процессе сессии, чуть отчуждаясь от текста клиента, прислушиваясь к себе, находя слова и образы для неясных переживаний. Как осуществляется символизация собственного психического материала? Здесь важно сказать о первичном и вторичном процессе мышления. Первичный - это наше бессознательное, все что было вытеснено, плавает в безвременной и внепространственной среде, существующей по принципу удовольствия. Первичный процесс мышления как и бессознательное фантазирование, отражающее содержание наших импульсов, происходит постоянно. К нему относятся сновидения, оговорки, отвлеченные фантазии, грезы наяву. Вторичный процесс мышления живет согласно принципу реальности, подчиняется законам логики, грамматики. Это образы, облеченные в слова и встроенные в актуальную реальность  Символизация - преобразование первичного процесса мышления во вторичный, вербализация  вытесненного. Выходит, между первичным и вторичным процессом должен быть активизирован некий “мостик”. Когда есть доступ к бессознательному через метафоры, фантазии, ассоциации. Но бывает и так, что “мостик” на ранних этапах развития был подорван как в случае с ранней сепарационной травмой. Тогда процесс символизации крайне затруднен - невозможно сформировать, символизировать внутренний объект, внешнее сделать внутренним. Напряжение в таком случае не может быть названо и встроено в психический опыт. Все, что остается в таком случае - справляться с аффектом через соматизацю или отыгрывание. Символ, как клапан, который аффект преобразует в суть, не может быть сформирован.    МП - В лакановском психоанализе клиент обращается к аналитику, как к лицу, предположительно знающему то, в чем он нуждается.  В ходе наших рассуждений неизбежно возникает вопрос - а какой источник знания существует у терапевта? И как он может быть полезен для разных клиентов, если он один? Неужели терапевт что-то знает о клиенте еще до того, как он придет? И как соотносится такое отношение клиента к фактическому знанию, то есть к опыту, квалификации и профессиональной осведомленности? Для начала ответим на последний вопрос, и ответом будет служить одно слово: никак. Знание терапевта о клиенте находится не в терапевте, а в том фантазме, который клиент по отношению к нему разворачивает. Задача терапевта и сложна и, одновременно, проста - ему необходимо оказаться в центре клиентского невроза и привести в движение бессознательную массу, которая нуждается в символизации. Если функция кастрации заключается в том, чтобы отщепить некоторую часть невозможного в то время опыта и поставить запрет на его символизацию, тогда функция терапевта, в метафорическом смысле, анти-кастрационна.   Другими словами, все самое важное происходит на другой сцене. Клиент в первую очередь нуждается в трансцендировании, в выходе за привычное понимание себя как места вынужденного обитания, в которое его не приглашали, но в котором он себя внезапно обнаруживает. Для того, чтобы что-то вернуть, необходимо почувствовать отчуждение от того, что есть и тем самым обнаружить нехватку себя. Подобно тому, как в буддистской психологии Я - все то, что не есть я (как набор отформатированных паттернов), так и в терапии вначале необходимо обнаружить себя как чужого, как имеющего другие желания, исходящие из иного места. Другие не в смысле формального отличия, но имеющие бОльшую экзистенциальную погруженность. Задача терапевта не в том, чтобы избавить клиента от симптомов, с которыми тот себя идентифицирует, но пробудить в нем интерес к своей скрытой психической жизни. Точнее, создать условия для ее проявления. Итак, символизация в терапевтических отношениях создает потенциальное пространство для изменений. Это пространство, в котором отсутствует поглощенность (своим опытом) и захваченность (чужим влиянием). Это разреженное пространство; пространство, где  обнаруживается отсутствие, которому в дальнейшем придается некоторая форма. С помощью символизации, то есть обогащения представлений о себе, создается особая структура потенциальности, которая начинает менять реальность. Мы не создаем концепции о реальности, но мы выводим реальность из концепций. Вспомним миф об Эдипе. Изменения начинаются с вопроса, заданному оракулу, который знает будущее, но это будущее становится возможным только тогда, когда о нем вопрошают. На настоящее влияет то, чего еще нет, но к чему клиент обращается, как к отчужденной части себя самого. Терапевт, таким образом, оказывается зеркалом, которое отражает несуществующее, но возможное.   Каждый из нас манипулирует реальностью с помощью символов, то есть разыгрывает с помощью внешних объектов свой внутренний бессознательный сценарий. Мы одновременно живем как будто бы в двух мирах - один из них наполнен рациональностью и ясностью, а второй кажется хаотичным и запутанным. В первом обитает то, что мы называем своей личностью, а второй часто оказывается ее жестоким хозяином, от которого хочется освободиться. Но не стоит этого пугаться, поскольку бессознательные процессы всего лишь отражают внутреннюю, более фундаментальную,  логику, которая нуждается в развертывании и интеграции. Иногда пропасть между этими двумя состояниями кажется непреодолимой. Задача терапии, таким образом, заключается в соединении этих двух миров и установлению связи между ними.     Символизация это получение опыта “задом наперед”, когда ответ на вопрос “что я хочу?” находится не в начале пути удовлетворения потребности, а в его финале.  Прошлое связывается взглядом из будущего и в символическом пространстве будущее определяет прошлое, а не наоборот. Можно сказать, что сознательное это будущее время бессознательного, у которого пока еще нет формы. Терапевт метафорически напоминает радиоприемник, который сначала улавливает волну от радиоточки, а затем усиливает ее и транслирует передачу в громкоговоритель. Тогда логичным становится  требование “незнания” со стороны терапевта, поскольку преждевременное понимание приводит к торжеству логики здравого смысла и не порождает ничего нового. Символический обмен перемешивает слои бессознательного клиента и терапевта - клиент словно бы видит сон, в котором терапевт отражает его неосознаваемую потребность и пробуждение ото сна, то есть завершение сессии согласно принципам сеттинга, оставляет клиента с воспоминанием о том, чего еще не случилось.     И, последнее. Сеттинг в терпевтических отношениях является символическим отцом между принимающим ребенком и кормящей матерью. Эта символическая прослойка является профилактикой поглощения ребенка матерью в погоне за идеалом непосредственного удовлетворения внутри симбиотических отношений. Сеттинг оказывается цензурой, возвращающей мать к отцу, к другим клиентам или сообществу. Сеттинг не позволяет терапевту использовать клиента для своего нарциссического расширения.      ТК - Если тема Вас вдохновила, можно почитать следующую литературу:   Вейкко Тэкхэ "Психика и ее лечение" Ф.Тайсон "Психоаналитические теории развития" Андре Грин "Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге" Томас Огден "Мечты и интерпретации" Ж-М. Кинодо "Приручение одиночества" Рене Руссийон «Работа символизации» МП - Спасибо зха внимание)  
Подробнее
Особенности проживания горя у эмоционально-зависимой личности
Одна из самых ужасных характеристик эмоционально-зависимых отношений состоит в том, что они очень плохо заканчиваются. И дело даже не в том, что эти отношения приходят к своему финалу с какими-то сильно неприятными результатами (эта тема достойна отдельного изложения), а в том, что они длительное время не могут завершиться даже тогда, когда совершенно себя исчерпали. Чаще всего это выглядит так: для одного участника пары отношения закончились, а для другого они все еще длятся, и более того, именно в этот период становятся максимально важными. Как будто бы ценность отношений опознается в момент угрозы их непрерывности. И чтобы выжить в этой кризисной ситуации тот, кого “бросают”, вынужден расщеплять свою реальность на две части: ту, в которой объекта привязанности уже нет и ту, где он все еще присутствует и отношения с ним входят в фазу интенсивного развития.     Слово “бросают” взято в кавычки не случайно, поскольку его этимология отражает характер отношений в эмоционально-зависимой паре, в которой один партнер не просто оказывает поддержку, а фактически, держит жизнь другого в своих руках. Если меня бросают, значит я сам не могу обеспечить устойчивость и противостоять гравитации; значит, я нуждаюсь в ком-то для обеспечения того, что предшествует собственно отношениям - безопасности и стабильности. Равные отношения возможны между двумя автономными личностями. В случае эмоциональной зависимости возможность быть в отношениях находится не внутри того, кто в отношения вступает, а снаружи, в объекте его привязанности. В такой ситуации отношения это всегда отношения плюс что-то еще; то, что, как правило, затрагивает самые глубокие слои идентичности. Эмоционально-зависимые отношения гипер-символизированы, когда, например, кажется, что партнер уникальный, неповторимый и “мы созданы друг для друга” или в этих отношениях реализуется последний шанс, а часики тикают или когда только в этих отношениях можно получать признание и т.д.   Этот феномен - когда с помощью отношений получаешь что-то еще, помимо символического обмена, когда отношения гарантируют выживание и без них мир вокруг превращается в психотический хаос - является ключевым для понимания динамики эмоционально-зависимой личности. Фрейд описал эту конъюнктуру в классической работе “Горе и меланхолия”, в которой рассматриваются различные варианты переживания потери. С его точки зрения горюющий понимает, что он потерял, тогда как меланхолик до конца не осознает, что именно исчезло из его жизни. В силу того, что его дополнительные инвестиции в утраченный объект привязанности бессознательны, растерянность и паника, которые возникают при расставании, оказываются чрезмерными и неадекватными ситуации. Чувство успокоения, которое гарантировал пропавший партнер, исчезает вместе с ним. Кажется, что вместе с отношениями заканчивается сама жизнь. Швы разошлись и корабль дал течь. Партнер не просто ушел, но, ничего не подозревая, забрал с собой ту часть меня, которую я в него вкладывал и теперь меня для себя стало меньше. Это то, что в случае меланхолии Фрейд называл обеднением нарциссического либидо.       Рассмотрим допущение о том, что эмоционально-зависимые строят не привязанность, а прилепленность и своеобразное взаимопроникновение, когда граница контакта между ними проходит не по краю личности, а где то внутри нее. Отчего так происходит? Рассмотреть этот вопрос с нескольких сторон. Можно сказать, что эмоционально-зависимые не могут присваивать себе опыт отношений. Это легко наблюдать по тому, как увеличивается их тревога при малейших признаках взаимонепонимания или ссоры. Как будто бы вся история отношений перечеркивается текущим конфликтом и возможность будущего поставлена на карту настоящего момента. Складывается впечатление, что партнер существует ровно то количество времени, пока я на него смотрю, а когда он смещается с траектории взгляда у меня не остается даже воспоминаний о времени, которое мы провели вместе. Получается, что эмоционально-зависимая личность с трудом формирует внутренние объекты, то есть представления о партнере, на которые она может опираться в его отсутствии. Если я самостоятельно не могу регулироваться свою тревогу (с помощью предшествующего хорошего опыта), я буду нуждаться в присутствии того, кто будет делать это вместо меня.   Эмоционально-зависимая личность не проделывает некоторую часть важной работы, которую необходимо выполнить в отношениях. Она формирует привязанность через идентификацию, то есть связывается со своим объектом “напрямую”, без какой-либо промежуточной символической зоны. Это соответствует ситуации, когда проекции не проверяются, поскольку, если реальность отличается от представлений о ней, то это проблема самой реальности. Поэтому, в эмоционально-зависимых парах часто наблюдаются требованию к партнеру, который недостаточно хорошо “попадает” в проекцию. Партнер перестает быть автономным объектом, он захватывается обязательствами и вместо благодарности за то, что есть, чаще всего слышит упреки за то, чего не происходит. Захват предполагает нарушение границ и мы уже говорили про этот феномен, когда отмечали, где проходит разделительная линия контакта. Зависимый пытается присвоить себе то, что принадлежит другому и поэтому нуждается в его постоянном присутствии рядом.    Это присутствие не присваивается, потому что не все, что происходит снаружи, становится частью внутреннего опыта. Символизация, которая является необходимым условием формирования внутреннего объекта, требует, чтобы в символе соединялись две части - та, что содержит вопрос и та, в которой будет ответ. При этом важно, что ответ всегда, в большей или меньшей степени, чем-то отличается от вопроса и не соответствует ему целиком. Собственно, символ как раз и является компенсацией этого несовпадения, поскольку при полном тождестве запроса и ответа мы наблюдаем идентификацию в слиянии. Символ содержит в себе нехватку, которая указывает на другой объект (или же этот, но в другом времени) и это предлагает возможность для  развития. Можно сказать, что символизация повторяет эдипальную ситуацию, в которой появление отцовской фигуры препятствует поглощению ребенка матерью и разворачивает его к поиску новых и новых ответов. На уровне отношений то, о чем было сказано выше, находит свое выражение в неизбежности разочарования партнером и возможности сделать это разочарование элементом своего опыта. Другими словами, я либо разочаровываюсь и продолжаю жить, либо надеюсь и продолжаю преследовать.      Символизация осуществляется на двух уровнях. Первый, базовый, приводит к появлению в психике репрезентации вещей, это уровень, когда я что-то понимаю и ощущаю, но не могу (не пытался) объяснить. Второй уровень - репрезентация слов - осуществляется тогда, когда делается попытка выразить эти ощущения другому.  Можно сказать, что в эмоционально-зависимой паре коммуникация в большей степени происходит на уровне репрезентации вещей, то есть персональных бессознательных ожиданий, чем с опорой на  совместную реальность, создаваемую с помощью языка, то есть вторично символизированную. Символизация косвенным образом рисует личностные границы, которые стерты в зависимых отношениях, поскольку она конституирует реальность, а не потворствует преждевременной остановке на иллюзии понимания другого.   Эмоционально-зависимая личность не трансформирует партнера во внутреннюю репрезентацию, но стремится присвоить его себе через удержание и контроль.  Эмоционально-зависимый не может отказаться от фантазий о своем партнере, поскольку они несут глубокий экзистенциальный смысл. Он символизирует не партнера, но отношения, которые спасают его от столкновения со своим малонаполненным внутренним миром. Поэтому расставание с объектом зависимости погружает личность в длительный меланхолический процесс, который заканчивается благодаря символизации, то есть наполнению себя репрезентациями другого и качества отношений с ним.        
Подробнее
Нарциссическая травма как катализатор личностного роста
В этом тексте я расскажу о том, как формируется нарциссическая идентичность, причем речь пойдет не о ядерном нарциссизме, возникающем на ранних этапах развития, а о нарциссизме приобретенном, как реакции на своеобразные жизненные вызовы. Общая характеристика таких вызовов – их попадание в центр жизненных смыслов личности, невозможность эти ситуации покинуть и необходимость принимать быстрые решения.     В замечательном произведении Марка Агеева «Роман с кокаином» описывается одна интересная жизненная коллизия, которая происходит с второстепенным героем и в дальнейшем круто меняет его судьбу. Некто Буркевиц, ничем не примечательный гимназист, во время ответа домашнего задания попадает в позорную ситуацию – из его носа вылетает сопля внушительных размеров.  Реакция класса последовала незамедлительно – сопля была охарактеризована самым подробнейшим образом и эта физиологическая оплошность вошла в реестр самых значимых событий текущего времени. Вскоре после этого, господин Буркевиц, и до этого события не отличающийся особой коммуникабельностью, стал еще более замкнут, однако к этой ожидаемой характеристике прибавилась удивившая всех функциональность. Буркевиц стал медленно, но неумолимо двигаться вперед к вершинам классной иерархии и в конце курса обучения демонстрировал уже исключительные способности к наукам. В дальнейшем он сделал блестящую карьеру чиновника. Портрет его личности будет неполным без упоминания важной черты, которая определила участь уже главного героя романа – Буркевиц потерял способность к состраданию и сочувствию. Словно бы какая то часть его личности оказалась ампутированной и возможно благодаря именно этой потери ему удалось приобрести упорство и самоотверженность, то, что автор называет “одинокой, упрямой и стальной силой”.   Продолжим тему на примерах некоторых клиентских историй. Например, молодой человек сталкивается с ситуацией буллинга и терпит в связи с этим вполне понятные физические и моральные страдания. Не имея достаточной поддержки от среды, например, в виде родителей, он вынужден трансформировать себя в соответствии с требованиями окружения. Этот механизм идентификации с агрессором, описанный еще Фрейдом, заключается в том, что для выживания необходимо приобрести качества того, что является угрожающим. Поскольку этот процесс носит вынужденный и стремительный характер, у личности часто не хватает ресурсов для полноценной интеграции приобретенных и уже имеющихся черт. В результате, во избежание внутреннего конфликта, происходит отщепление того, что плохо сочетается с новыми идентификациями. Другими словами, личность приобретает тактический выигрыш, но теряет стратегический компонент, поскольку после того, как необходимость в выживании становится не такой острой, отщепленные части не возвращаются сами по себе.   Интенсивность этой необходимости выживать может быть совершенно разной и тогда мы можем наблюдать более тяжелые случаи нарциссического травмирования.  В следующей истории подросток был вынужден не только отвечать за собственное благополучие, но и фактически, за выживание собственных родителей, которые вели асоциальный образ жизни. Ужас, связанный с их возможной потерей, привел к развитию ожесточенного контроля, который оказался несовместим с другими формами ориентации в окружающей действительности. Личность, сформированная в таких условиях, оказывается заложником собственного стиля выживания, она слита с этим опытом и попытка это слияние каким-то образом прервать, приводит к актуализации заполняющего ужаса и регрессу к беспомощному состоянию. Можно сказать, что нарциссическая травма не дает появиться в жизни чему-либо новому, несмотря на то, что в ней есть много страдания от бесконечного повторения.   Нарциссический опыт создает своеобразную травматическую конъюнктуру, внутри которой реальность продолжает оставаться угрожающей. Несмотря на то, что ситуация вокруг неоднократно поменялась, нарциссический клиент не имеет возможности сделать ревизию и пересмотреть свое представление о ней.  С одной стороны, нарциссическая личность приобретает функциональность, но с другой, платит за это очень высокую цену. Цена этого выбора – невозможность доверять своим ощущениям, поскольку за безопасность отвечают интроецированные частичные объекты, которые не интегрированы в личность, а являются, метафорически выражаясь, ее смысловым экзоскелетом. Другими словами, нарциссическая личность, выходящая из слияния со своим опытом, который одновременно и пугает и делает ее сильнее, оказывается перед необходимостью выстраивать безопасность заново, своими собственными ресурсами, которых не так уж много. Это во многом определяет трудность работы с нарциссическим клиентом, для которого терапевтический дискурс означает неизбежность ре-травматизации и разрушения пусть мучительной, но устойчивой схемы жизни.   Нарциссическая травма возникает, когда для того, чтобы продолжать жить, необходимо сильно измениться и вектор этих изменений продиктован не естественной логикой развития, а вынужденной, заставляющей делать своеобразный скачок из одного состояния в другое. Развитие перестает быть последовательным, в личностной истории обнаруживается некоторое прерывание, делящее жизнь на состояние до и после и эти отрывки текста плохо связаны друг с другом. Нарциссическая травма представляет из себя насильственную идентификацию с образом, гарантирующим безопасность, но этот образ не наполняется личностным содержанием до конца и в нем все время обнаруживаются пустоты. Таким образом, нарциссическая травма это компромисс между спокойствием и аутентичностью.   Используемый в заголовке статьи термин «личностный рост» можно смело брать в скобки, поскольку в такой форме осуществления он скорее оказывается личностной деформацией. Развитие качеств, улучшающих адаптацию к среде за счет других, которые обеспечивают «внутреннюю экологию» - таких как осознанность, чувствительность, способность к символизации и ассимиляции - приводит к мозаичной структуре личности и в целом ухудшает ее адаптивные способности, поскольку нарциссическое приспособление происходит словно бы раз и навсегда, без возможности выходить из слияния со своим прошлым опытом и таким образом, менять его согласно текущей жизненной ситуации.   Нарциссическая идентичность поражает воображение тем, что запрос на изменение возникает у той части, которая всячески защищает свой метод организации жизни и фактически конфликтует сама с собой. Способ, которым нарциссический клиент устанавливает терапевтические отношения, на символическом уровне противоречит ценностям терапии, поскольку в работе он подменяет чувствительность требованиями,  а доверие к себе – контролем. В какой то момент терапия с таким клиентом заходит в тупик, поскольку в этом месте предполагается либо отказ от нарциссического искажения действительности, либо от самой терапии.   Делая вывод, можно сказать о том, что нарциссическое травмирование возникает в ситуации, когда безопасность простраивается не через отношение, а через интроекцию, которая поддерживает расщепление. Символический обмен в отношениях позволяет присвоить себе требуемые качества и интегрировать их в структуру собственной личности, тогда как интроекция остается неитегрированным элементом и оказывается связанной с внешними объектами. То, что нарцисссический клиент не может себе присвоить, тому он вынужден соответствовать. Можно сказать, что трагедия нарциссической идентичности в том, что он инвестирует в существование, не имея возможности его присвоить и все время остается зависимым от носителя требуемого качества. Например, требует одобрение или нуждается в подтверждении правильности своего выбора. Грубо говоря, в этом случае одобряющая фигура так и не становится внутренним объектом.             Таким образом, главный челлендж для нарциссического клиента заключается в том, что ему необходимо вступить в отношения, а это как раз то, что он делает хуже всего. Отношения его пугают, потому что в них приходится отказываться от контроля и вступать в зону неопределенности. Однако этот путь гарантирует более надежное основание для построения безопасности, поскольку она оказывается ориентированной на актуальность и аутентичность момента «здесь-и-сейчас».  
Подробнее
Психотический опыт
Когда поднимается вопрос о формах организации психической реальности, среди многочисленных вариантов ее структуры можно выделить две основные формы, расположенные на противоположных полюсах континуума. Речь идет о невротической и психотической организациях, причем эта формулировка предполагает отсутствие какого-либо понятия “психическое здоровье”, находящееся за пределами этой классификации. Все, что привычно относится к здоровой психике так или иначе организовано невротически и более или менее известно “изнутри”. Попробуем коснуться мало понимаемой из невротической модели области психотического опыта и опишем феномены, из которых он состоит.         Для Фрейда психотический опыт был прямо противоположен невротическому, в котором сильное Ego препятствует бессознательным проявлениям, формируя мощные репрессивные защиты от запретного возбуждения. Результатом работы этих защит становится материал вытеснения, который и определяет всю дальнейшую жизнь невротика, появляясь в ней в виде оговорок, сновидений, странных выборов и всего того, что создает дефицит осознавания и намекает на  существование еще одного уровня смыслов. Психотический опыт, напротив, организуется вокруг слабого Ego, которое не имеет возможности сопротивляться бессознательному, так, чтобы не быть заполненным его хаотическими проявлениями. Поэтому психотический клиент через расщепление и отрицание формирует ригидный, но хрупкий вариант идентичности, не предполагающий полисемантичности толкований, поскольку еще одна версия происходящего повергает психотика в хаос неопределенности и грозит исчезновением Ego. Если идентичность пограничной личности фрагментирована, то есть состоит из разрозненных и плохо связанных друг с другом, но устойчивых элементов, то идентичность психотика как будто бы держится на волевом усилии и все время нуждается в перепроверке.   Этот экзистенциальный ужас исчезновения более подробно описан в рамках теории объектных отношений, которая рассматривает психотический опыт как одну из незавершенных задач раннего развития. Выход из симбиотических отношений, когда мать и ребенок представляют из себя одно целое, возможен если только эти отношения дают ощущение безопасности и спокойствия. Если ребенок, пока еще не имеющий собственных механизмов для регуляции возбуждения, не получает успокоения от матери, он остается с ощущением того, что жизнь является опасным местом. Психотический клиент испытывает ужас распада связного Ego и это сильно отличается от страха поглощения или отвержения пограничного клиента, поскольку переживания последнего затрагивает вопросы отношений, а не существования. Можно сказать о том, что дальнейшая “взрослая” психотическая жизнь является компенсацией потери контакта с безопасной реальностью.   Конъюнктура психотического клиента состоит из раннего разочарования в способности реальности удовлетворить его потребности, которые, после череды отказов, приобретают форму зияющей пустоты. С одной стороны, это рождает ощущение того, что прореха никогда не сомкнется, с другой - что ненасыщаемая воронка может поглотить объекты любви и тогда они сами исчезнут. Такое переживание обращает стремление к родителям на себя, потому что тем самым психотик спасает реальность от уничтожения. Выбор развития происходит между аутизацией и попыткой встроиться в действительность. Для того, чтобы осуществить последнее, необходимо интроецировать опыт удовлетворяющих отношений, которые дают достаточно поддержки для развития. Психической реальностью становится то, что ранее было в отношениях. Можно сказать что психотик не находит свое место в происходящем.   Итак, всеобъемлющее ощущение внутренней пустоты является базовой компонентой психотического опыта. Это переживание хрупкости Эго, не имеющего устойчивой структуры и способного разрушиться под влиянием бессознательных аффектов ужаса, связывается с тотальным одиночеством, как отсутствием связей с человеческой реальностью. Последнюю мы можем рассматривать как общее семантическое пространство, для вхождение в которое необходимо обладать определенным набором кодировок, которые синхронизируют наше восприятие. Другими словами, пропуск в общую конвенциональную реальность опосредуется некоторым правилом для того, чтобы выделить из множества вариантов восприятия какой-то один. Невротическая организация начинается с момента инсталляции этой программы, когда во время эдипального конфликта отец устанавливает запрет и одновременно очерчивает пространство возможного.   Отцовская функция создает базовый фундамент смыслов, обладая которым, можно импровизировать и фальшивить, сохраняя при этом ощущение семантической принадлежности. Можно скользить вдоль привычных значений, держа перед глазами хлебные крошки для возвращения назад. Невротик при любом раскладе способен отыскать дорогу к символическому дому, который не знаком психотику. Психотик выпадает из ведущего и поэтому общедоступного семантического поля, поскольку у него отсутствует инсталляции оператора, который прописывает структуру символического порядка. Он лишается ощущения родства и не чувствует себя своим в окружении, в котором себя обнаруживает. Шизоидный опыт связан с отсутствием базовой безопасности, когда нет опоры на принадлежность. Поиск безопасности становится важнейшей задачей, без которой прочие способности оказываются нереализованными и поэтому психотический опыт это своеобразная остановка в движении к общности и разделенности.   Психотик формирует безопасность парадоксальным способом. Не имея возможности соотносить явление и символ так, как принято в окружающей реальности, к которой он не принадлежит в силу отсутствия этого понимания, психотик устанавливает это соответствие произвольным образом. Он пытается овладеть отсутствующей функцией и, таким образом, продуктивная симптоматика в виде бреда и галлюцинаций отражает эту попытку замещения. Несмотря на то, что психотические симптомы существенно дезорганизуют жизнь, они оказываются единственной формой контроля над реальностью, в которой психотик не укоренен. Бред это высказывание, которое обращено к отсутствующему символическому отцу и оно, как всякий символ, не является производным реальности, но наоборот, формирует ее и дает ей жизнь.   Включение в символическую реальность означает возможность быть услышанным, поскольку явление,стоящее за символом,будет распознано ее участниками предсказуемым образом. И если невротический клиент пребывает в символической реальности по умолчанию и поэтому способен играть с ее формой, то психотик стремиться схватить эту реальность и овладеть ею поймав в сети слов. Невротический субъект относится к символу так, как будто он имеет некоторое отношение к объекту, тогда как психотик - словно символ и есть объект. У невротика между самим собой и реальностью существует галлюцинаторная прослойка, которая, словно текстура, натянута на грубую и однозначную поверхность. Психотик прикован к этой поверхности и не имеет свободы отдаляться и приближаться к ней так, как ему заблагорассудится, он раб реального, он является частью пейзажа, он связан пуповиной с животным миром. Психотик стоит на фундаменте в то время как невротик парит в аэродинамической трубе над его поверхностью.   Символ обретает свое значение в референтном поле, один символ указывает на другой и место, в котором текстура прикрепляется к реальному, может спонтанно меняться. Есть мнение, что для психоза характерен хаос и отсутствие структуры, но можно сказать и обратное - психоз, что захваченность структурой. Невротический клиент способен допустить, что происходящее является частью его психической реальности, которая может меняться, если меняется определенная система отношений. Психотик уверен, что между его субъектностью и реальностью можно поставить знак равенства. Поэтому или реальность целиком управляет внутренней жизнью психотика, или наоборот, он способен воздействовать на нее напрямую, обращаясь с ней как с частью своего тела.     Психотический дискурс устроен очень просто, несмотря на то, что он может быть нашпигован фантастическим и неправдоподобными вещами. В отличии от невротического, в нем нет внутреннего пространства, которое содержит сомнение, релятивизм и двойственность. Психотик может испытывать амбивалетное отношение к объекту, однако он не способен иметь отношение к этому отношению, то есть, он не может быть тревожным или растерянным по этому поводу. Если психотик больше участвует в происходящем, то невротик больше участвует в отношении к этому участию.   В традиционном понимании психотик не видит разницы между объективной и психической реальностью. Если для невротика конфликт разворачивается внутри психики, то для психотической организации он вынесен на ее периферию и возникает там, где психическое формируется. Другими словами, Я психотика не имеет четких границ и поэтому психотической клиент может переживать себя с одной стороны, захваченным чем-то внешним, а с другой - исчезающим, не имеющим достаточных оснований для собственного бытия. Как будто бы в момент пробуждения реальность необходимо всякий раз конструировать заново, поскольку она не сохраняется в собранном виде.   Психотической пациент плохо понимает, как с собой обращаться. Словно бы инструкция по пользованию собой написана на неизвестном ему языке.  Все, что рождается в его теле, все его проживаемые феномены кажутся неестественными, поскольку формирование базовой безопасности включает в себя называние и определение. Недостаточно просто сотворить твердь и свет во тьме - после этого необходимо утвердить, что это хорошо. Без этого признания со стороны родителей, психотик ощущает себя чужим в собственном теле, оно кажется ему взятым напрокат. Психотик фундаментально не уверен в себе, потому что он изначально не подтвержден, и поэтому вынужден прикреплять себя к тому, что находится за пределами его психики. В результате этого психотик оказывается или тотально растерянным, или наоборот, слишком ясным, производящим впечатление, что у него отсутствует бессознательное, поскольку галлюцинаторной прослойка создается за счет высших психических защит, которые являются достоянием невротическое клиента.   Психотик с легкостью формирует новые парадоксальные заключения, идущие вразрез со здравым смыслом и не сомневается в их валидности, однако эта способность обусловлена потребностью в нахождении универсального значения, той точки, с которой начинается его личная история (включающая в себя и весь окружающий мир). Он озабочен поиском дна, поскольку все время тонет в неопределенности. Психотик создает собственную модель реальности и успокаивается в этом воображаемом порядке, тогда как развязывание психоза возникает вследствие обнаружения другого смысла и тогда психотический клиент оказывается затопленным не упорядоченный потоком хаотических значений.   Терапия психотического клиента выстраивается вокруг его способа совладания с реальностью, в которую он был приглашен, но с которой не был ознакомлен. Психотический дефект, который появляется на раннем этапе развития, невозможно отформатировать из взрослого состояния, однако вполне реально компенсировать его влияние с учетом того, какую функцию он выполняет. Поскольку психотический клиент более всего озабочен проблемой безопасности, которая нарушается в тот момент, когда он теряет контроль над тестированием реальности, работа может быть направлена на исследование того, как образуется его опыт. Другими словами, если психотик привычно обеспечивает безопасность, овладевая словами, которые связывают реальность, то другим источником успокоения может стать связывание сознания и тела. Символы создают контуры реальности, расшатывание которых чревато развязыванием психоза. Тело создает векторы движения в пределах этих границ. Мы не должны стараться затащить психотика в нашу реальность, но обучая его лучше ориентироваться в своей, тем самым можем способствовать символическому обмену между этими двумя измерениями.  
Подробнее
Идентичность vs. Осознавание
Психотерапия как специфическая человеческая деятельность возникла не с момента разделения психической жизни на сознательную и бессознательную, но тогда, когда бессознательному стали отводить особую роль в сознательной жизни. На протяжении более чем вековой истории задача психотерапии фактически оставалась неизменной - соединять сознательное и бессознательное для того, чтобы приобрести большую свободу. Поскольку то, что мы не осознаем, продолжает сохранять над нами контроль.   Можно предположить следующую топику, связанную не со структурой, а с процессом развития - на первом уровне бессознательное целиком определяет сознание, тогда как на втором, когда элементы бессознательного специально помещаются в сознание, оно обратным образом начинает трансформировать то, из чего появляется. Психотерапия это специально организованная процедура размещения бессознательного в сознании для того, чтобы в нем изменить то, что сознательное определяет. Такая вот забавная рекурсия. Для осуществления этого процесса нас потребуется осознавание как механизм деконструкции.     Концепция ментализации является одним из ключевых понятий психотерапевтической практики. Буквально она означает способность отделять символ от той психической реальности, в которой он появляется. Точнее, допускать, что этот символ в другой психической реальности будет представлен совершенно иначе. Рассмотрим в качестве примера очень конкретное понятие. Когда мы говорим про яблоко, нам нужно для начала договориться о максимально подробном описании того предмета, о котором пойдет речь – о его цвете, запахе, сорте и так далее. Но даже после максимального схватывания предмета в описательных рамках, в разных сознаниях этот образ будет существовать неодинаково. Что уж говорить о понятиях, требующих абстрактного представления. Когда один человек говорит о феноменах своей психической жизни, мы можем декодировать его символы посредством той системы координат, которой располагаем, но это будет в корне неверно. Поскольку в данном случае символ будет расщеплен на две совершенно разные системы смыслообразования. Таким образом, в рамках понятия ментализации мы можем говорить о символе как о месте встречи двух феноменологий, которые не поглощают друг друга, а всего лишь опознают собственные границы.     Поэтому лучшее, что мы можем делать с другим человеком – это предоставлять ему условия для исследования того, как формируется его психическая реальность. Из каких компонентов и слоев состоит его символ, которым он оперирует для того, чтобы вступить во взаимодействие. Мы можем интерпретировать его символ, направляя наши усилия на понимание того, как устроена его сознание. Для чего это необходимо и есть ли в этом практическая польза? Мне представляется очень романтичным то, что можно рассматривать психическую реальность как постоянно формирующуюся, у которой нет иных оснований кроме внимательности к тому, что появляется в сознании в каждый отдельный момент времени. Поэтому изучение собственного устройства сильно отличается от идеи изменений, которые необходимо осуществить для получения результата. Не нужно ничего менять, поскольку результат, который мы наблюдаем, появляется из того, что попадает в наш ум, то есть, осознается.   Сознание находится в тисках у бессознательного, которое определяет его конъюнктуру. Бессознательное создает условия и особенности нашей психической жизни и на первый взгляд, управляет ей. Бессознательное метафорически напоминает темную комнату, в которой внезапно включается свет – мы не можем выбирать ее размеры, количество предметов на полках и интенсивность их запыленности, мы просто внезапно обнаруживаем себя внутри нашего сознания, то есть конуса света, и учимся с этим жить. В нашей психической реальности появляется только то, на что направлено наше внимание и в состоянии осознанности мы можем выбирать направление и, соответственно, содержание этого образа. Если в обычной жизни прошлое определяет настоящее, то в состоянии осознанности настоящее переписывает прошлое, тем самым меняя свою собственную структуру.       Осознавания относится к существованию также как рефлексия относится к мышлению. Осознавание это помещение в центр внимание не объекта, а самого себя как объекта. Можно сказать, что по настоящему человеческое существование может быть таковым только в момент схватывания его осознаванием. В аналитической традиции эта мысль подтверждается условным разделением самости на проживающую, ту,  которая формирует происходящее и отражающую, которая формируется в ходе когнитивной переработки. В гуманистическом подходе осознанности предшествует интенциональность, то есть искажение перцептивного поля, как некоторое предшествующее условие для ориентации. Декарт называл эту конъюнктуру нерефлексирующим функционированием, Пятигорский предлагал бороться с сознанием, имея в виду не само сознание, а точку, где оно останавливается. Можно сказать что осознавание вторично к проживанию, являясь в этом случае синонимом ассимиляции. Но также можно рассматривать осознавания как некий процесс, который формирует реальность, а не просто следует за ней. Но как же тогда можно формировать реальность, если она предзадана бессознательными процессами?   Сознание фактически оперирует уже готовыми образами. Можно думать о том, что эти образы, или гештальты, рождаются в сознании и сознанием же управляются на том основании, что они в нем впервые возникают. Однако, это не так. Если сделать шаг назад, становится очевидно, что эти законченные образы состоят из более мелких элементов, таких как телесный дискомфорт, эмоциональные реакции, обрывки смутных мыслей и так далее. Другими словами, сознание только лишь собирает эти паззлы в одну картинку и способ, которым оно это делает, находится вне его. То есть и элементы конечного гештальта и процедура сборки именно таким способом находятся за пределами юрисдикции сознания. Метафорически, сознание напоминает ребенка, который радуется новой игрушке, на задавая себе вопросы о том, на какие деньги она куплена и насколько вреден содержащийся в ней синий краситель. Осознавание производит этот шаг назад для того, чтобы у нас появилась возможность заглянуть за кулисы нашей повседневной психической жизни и увидеть там элементарные единицы нашего опыта.        Можно выстроить условную иерархию психической жизни, не трогая пока ее нейрофизиологическую основу.  Так в самом начале мы будем наблюдать поток сенсорных и телесных ощущений, которые в повседневной жизни большей частью находятся за гранью внимания. Далее, интерпретируя сенсорные паттерны, мы попадаем в область того, что называется мышлением. У этой области очень много функций и характеристик, но здесь мы остановимся только на одной уникальной черте, которую условно назовем способностью избегать противоречий. Мышление, работая по экономическому принципу не может удерживать в себе противоречивые допущения, поэтому для облегчения своей работы оно скорее совершает действие для исключения конфликтующей полярности, чем ищет иной уровень абстрагирования для их диалектического примирения. Таким образом, мышление стремится придать неопределенности какую-либо устойчивую форму, пусть и в ущерб полноте репрезентации. Осознавание, венчая эту пирамиду, постоянно напоминает о том, что форма представлений на самом деле текуча и не имеет внутри себя никакого независимого центра, который бы определял их смысл раз и навсегда.     Эта идея прекрасно описана в буддистской традиции. Так в буддизме одновременно и устанавливается двойственность сознания и описывается способ ее преодоление. На бытовом примере это можно объяснить разделением поведения на два типа: тот, который укрепляет невротическую (или любую другую) структуру, то есть множит предшествующий опыт, не внося в него никаких изменений и тот, что способствует развитию большей свободы. На уровне буддистской метафизики мышление разделяется на чувственное, в котором мысль возникает вместе с объектом  и трансцендентальное, при котором мышление лишено какой-либо чувственной основы и существует само по себе. Если совместить эти логических линии в одно концептуальное пространство, окажется, что осознавание производит своеобразную деконструкцию привычных форм мышления, возвращая мысль на тот уровень, где она становится свободной от определяющих ее иных объектов ума. Сознательное определяется некоторым состоянием бессознательного, которое не может являться его содержимым, эта та самая ускользающая часть опыта. Для того, чтобы ее схватить, необходимо перейти в какое то иное состояние сознания.   Буддизм не оперирует понятием бессознательного, однако в нем есть похожие конструкции, похожие не по структуре, но по эффекту. Так, в понимании буддизма личность состоит из совокупности блоков, или сканд, причем сознание относится к пятому, последнему блоку. Метафорически сознание приравнивается к едоку, тогда как остальные сканды задействованы в том, чтобы приготовить пищу. Сознание занимает вынужденную позицию, довольствуясь тем, что происходит в других блоках и не имея возможности на это влиять. Сканда, которая отвечает за причинность, формирует  актуальный опыт из повторения старогго. Таким образом, с одной стороны, сознание подчинено деятельности предыдущих сканд, а с другой, только через него можно  преодолевать ограничения, поскольку развитие может быть только при условии появления в опыте чего-то ранее необусловленного.     Таким образом, можно сделать вывод о том, что состояние здесь и сейчас, которое актуализируется через осознанность, является тем пространством, в котором опыт может возникать, а не только длиться как нечто раз и навсегда установленное. Подобно тому, как мозг стремится придать завершенный образ тому, что является деталью более широкой перспективы и тем самым обрезает не входящие в эти границы смыслы, наше поведение также фиксирует ситуацию в привычном отреагировании. Это напоминает ситуацию, при которой мать приходит на помощь ребенку слишком быстро, не давая возможности проявиться его творческой инициативе. Для нового поведения необходимо усилие, которое позволяет продлить неопределенность, поскольку в ней возникает прекрасное и ужасное состояние невесомости, когда я не могу опираться ни на что, кроме того, что появляется сейчас.   Парадокс развития заключается в том, что клиент может опираться только на свой предыдущий опыт, даже если он является травмирующим. Для него повторять опыт травмы оказывается более надежным, чем приобретать что-то новое. Момент перехода от старого паттерна к новому является фокусом терапевтической работы. Удивительно то, что человек использует травмирующий и ограничивающий опыт ни для чего иного, чем для подтверждения ощущения себя.  Этот феномен подробно рассмотрен в теории объектных отношений. Согласно этой модели текущее состояние личности определяется той конфигурацией самости, которая сформировалась в раннем детстве в попытке ребенка добиться автономного существования психики. Если некоторая задача развития не выполнена в том возрасте, в котором была поставлена, она никуда не исчезает, а пытается быть решенной в неподходящих условиях. Другими словами, травмирующий опыт повторяется для того, чтобы быть завершенным, но у него нет возможности это сделать на тех же основаниях, на которых он возник.   С другой стороны, та же теория говорит о том, что личность нуждается скорее в отношениях, чем в удовлетворении. То, что в раннем детстве удовлетворялось непосредственно и служило гарантом физического и психического выживания, в более зрелом может удовлетворяться символически и быть направлено на перестройку уже сформированной самости.  Именно невозможность удовлетворить потребность в привязанности символическим, а не инфантильный образом приводит к тому, что травматический опыт не может быть переработан. Личность может либо искать подтверждение существующим значениям и тогда она неизбежно будет разочарована тем, что у нее нет власти над ситуацией, либо создавать новые значения в изменившейся реальности. Задача терапевта во многом напоминает задачу достаточно хорошего родителя во время формирования самости ребенка - он не регулирует аффект клиента напрямую, но создает пространство для обретения смысла, который меняет отношение.       Смысл психических защит в том, что они снижают напряжение слишком быстро и тем самым препятствуют образованию новых смыслов. Защиты кастрируют возбуждение, сохраняя его безопасный, но не развивающий аспект. Защиты не спасают от чрезмерного возбуждения, но формируют низкую толерантность к нему, тем самым у личности остается очень широкий коридор между уровнем возбуждения, превентивно включающим защиты и уровнем непереносимости, когда защита действительно необходима. Символическая функция при невротических расстройствах придает форму опыту, который еще не случился и фактически препятствует его развертыванию. Смысл символической функции состоит не только в придании формы новому содержанию, но и в возможности рассматривать старый опыт как не единственно возможный.   Таким образом, для осуществления изменений фактически необходимо одно условие - возможность опираться не на идентичность, а на тот процесс, который определяет ее структуру, сухим остатком которого она является. “Я” это не мое, но кроме этого у меня ничего нет. Страх, которым сопровождается мысль о возможной потери идентичности, рождается внутри способа мышления, который за нее держится. Мы становимся заложниками этого страха, поскольку семиотика появляется на позднем этапе развертывания мышления, где мы обычно и обитаем. Поэтому с помощью осознавания можно совершать путешествие к более фундаментальным основаниям нашего бытия.    
Подробнее
Символические отношения
В этом тексте я хотел бы коснуться такого аспекта терапевтических отношений, который связан с желанием и соблазнением. Что делает терапевта привлекательным для клиента и создает возможность для осуществления длительных отношений? Что заводит пружину этих отношений, которые не сводятся только к разрешению психологических трудностей? Почему терапевтические отношения становятся лабораторией по исследованию того, что как будто бы не существует, но оказывается  важнее, чем ожидаемое облегчение страданий или возможное счастье?     Любые отношения так или иначе просмотрены на стремлении обладать. Каждый из нас, находясь в отношениях на что-то претендует, потому что якобы обладает правом  и это право по умолчанию не оспаривается. Терапевтические отношения это особый вид отношений, поскольку в них право требовать ограничено фактором времени и денег. Терапевтом, как и клиентом, нельзя обладать и поэтому их отношения целиком переходят в разряд символических. Терапевтические отношения это отношения между двумя символами на равно удаленном расстоянии от своих объектов. Это отношения не между реальными людьми, а отношения двух галлюцинаций друг с другом.   Если терапевт соблазняется и вместо символического удовлетворения потребности клиента удовлетворяет ее реально, например, спит с клиентом или чего хуже, дает совет или работает с линейным запросом, он травмирует клиента тем, что снижает степень его желания, буквально, гасит его витальность     Вместо того, чтобы поддерживать напряжение, необходимое для роста, своим ответом он травмирует клиента тем, что снижает степень выраженности его желания. Не отвечает на вопрос, но убивает возможность их задавать.   Терапевтическая работа начинается с попытки символизировать то, чем кажется, можно обладать - симптомом или терапевтом. Обладание собой оставляет голодным, тогда как поглощение терапевта остается неосуществимом - в этом месте психотерапия позволяет появиться прибавочному наслаждению от лучшего узнавания себя с его помощью.  Для этого, разумеется, клиент должен быть очарован терапевтом.   Желание клиента направлено на невозможное и поэтому оно не может быть удовлетворено до конца.     Символическое появляется только в случае запрета и этим запретом становятся границы отношений, галлюцинаторный процесс запускается отказом от обладания. Клиент может хотеть от терапевта того, чего него нет, но он не может это взять напрямую, а только извлечь недостающее из промежуточной символической зоны, для создание которой необходимо приложить усилие. Например, пережить разочарование.   Клиент не может вылечиться об реального терапевта, галлюцинация становится необходимой надстройкой над реальностью, поскольку с ее помощью желаемое принимает наиболее ясную форму. Это то, что клиент создает для себя, отталкиваясь от реального для обнаружения того, что без него не существует. Промежуточная символическая зона заставляет создавать, не удовлетворяясь готовым. Инфантильный запрос это попытка что то присвоить, не помещая это в психическую реальность. Стать здоровым, оказаться в ином опыте, обладать желаемыми качествами минуя процесс галлюцинаторной трансформации реальности. Галлюцинацию запускает утрата возможности непосредственного обладания. Галлюцинация клиента больше того, что терапевт может дать и именно она создает усилие и возможность для изменений.   Точно также как клиент соблазняется желанием взять, так и терапевт соблазняется желанием отдавать. Суть взаимного соблазнения такова: клиент и терапевт не могут не вступать в отношения, но они и не могут дойти в них до обладания друг другом. В этом состоит фундаментальное отличие этих отношений от всех остальных. Судьба галлюцинации состоит в том, чтобы быть впоследствии присвоенной. Галлюцинирование необходимо для того, чтобы не довольствоваться первым попавшимся удовлетворением, а создавать для себя персональный смысл.   Для того, чтобы изменения могли происходить, терапевту и клиенту необходимо попасть и освоиться в промежуточном символическом пространстве. Им обоим приходится заново изобретать уникальный язык для того, чтобы получить доступ к разделенным переживаниям.   С помощью галлюцинаций мы присваиваем не то, что предлагает реальность, а то, что нам действительно необходимо. Невозможность обладать толкает нас от идентификации с реальностью к ее потере и удерживает в виде того, что от нас исходит и нами является.   Потеря реальности активирует извлечение собственного психического материала для восстановления этой прорехи бытия.   Язык клиента в чистом виде непонятен терапевту, поскольку в нем содержится огромное количество пропусков, ссылок, замещений - в промежуточном пространстве этот сжатый язык разворачивается и связи устанавливаются заново. Как будто процесс идет вспять - от картинки к переживаниям, ведь в жизни мы движемся в другом направлении - от переживания к образу. Иногда у клиента нет даже этого образа, от которого можно оттолкнуться, поскольку он поглощен переживаниями и не может о них рассуждать. В этом случае взаимодействие происходит вне символического пространства - через проективную идентификацию, перенос, отыгрывание.   В гештальт-терапии есть такое емкое понятие как слияние. Слияние это один из видов сопротивления контакту. Существует множество интерпретаций этого механизма, но в рамках данной темы хочется сделать акцент на том, что в состоянии слияния нет возможности обнаружить другого как автономное существо. Соответственно, возникает ощущение того, что про другого и так все понятно. Нет необходимости в разворачивании того, как клиент называет вещи, к самим вещам. Возникает иллюзия понимания, основанная только на проекции.   Выход из слияния это попытка отразить клиента в том месте, в котором он сам для себя не понятен, потому что символы, которые он с ходу предлагает терапевту на самом деле скрывают провал в осознавании.   Задача терапевта в том, чтобы задавать вопросы, особенно в тех местах, которые кажутся наиболее ясными. В них клиент все про себя понимает и теряет способность задавать к себе вопросы. Терапевт должен быть непонимающим столько, сколько у него хватит на это сил. Ибо попытка объяснить запускает символическую функцию и это наталкивает клиент на понимание отсутствие объекта за символом.   Невроз - это присутствие в психике пустого знака в традиционном понимании этого феномена как свидетельства отсутствия связи между означающим и означаемым. Семиотическая конструкция не детерминирована актуальным опытом, она скорее прикрывает его отсутствие и невозможность его проживать. Там, где невозможен полноценный поток переживаний, возникает некоторая картинка, которая как будто бы заменяет его необходимость. Метафорически это похоже на закрытую дверь во владениях Синей Бороды, куда нельзя заходить; это запрещающий знак, за которым находится пугающая и непостижимая реальность. Для клиента этот запрет, и как следствие, поглощенность образом, является естественным и не вызывающим сомнения и вопросов. Терапевт по-хулигански предлагает запреты нарушать и заглядывать туда, где оказывается непонятно. Задача терапии поскольку заключается не в том, чтобы познакомить терапевта с тем, что и так известно, но и рассказать о том, что сам еще совсем не знаешь. Поскольку то, о чем не знаешь, так или иначе стремится выбраться на свободу. Символ, который предлагает клиент (в виде знания о себе, привычного поведения или симптома), в некотором роде, лишен всяческого смысла. Точнее, этот смысл является привнесенным в терапевтическую ситуацию, а не сконструированным в ней. Этот смысл является только клиентским достоянием и клиент предлагает производить операции с ним, либо же ничего не предлагает, считая его само собой разумеющимся. Это не имеет отношение к терапии, поскольку попасть в промежуточное пространство можно лишь производя интерперсональный смысл, тот который символизируется в состоянии базовой неясности и неопределенности.   Смысл не подчиняется устоявшейся конструкции, но конструируется заново в присутствии другого. Адресованность кому-либо меняет перспективу смысла.   Другими словами, клиент адресует терапевту некоторую нехватку смысла, которую необходимо заполнить. Клиенту нужен человек, который про него ничего не знает для того, чтобы извлекать неясность из преждевременного понимания.   Итак, логику терапевтического процесса можно описать следующим образом. Клиент ощущает что-то неизвестное в себе как некоторый дефицит, пустоту или легкость, которая нуждается в наполнении. Симптом, ухудшая качество жизни всего лишь делает эту пустоту более концентрированной, вплетенной в язык, потому что про страдание можно говорить, а про его причины нет. Клиент приходит к терапевту, как к человеку, предположительно знающему об этих причинах и он очаровывается этим знанием, он старается присвоить их себе через поглощение. Однако, поглощение невозможно, поскольку терапевтом нельзя обладать. И тогда терапевт приглашает клиента в танец, который наполняет промежуточное пространство между ними призраками, не имеющими тела, и они рассказывают истории своей жизни. В ходе этого танца клиент встречается с самой главной идеей. Она состоит в том, что он сам становится терапевтом для себя, поскольку то, что раньше он искал в другом, находится внутри. В этом месте она очаровывается собой и присваивает себе ту часть, которая раньше казалась пустотой. Эта часть работы является очень важной, потому что она связана с разочарованием. Терапевт в некотором смысле травмирует клиента и тем самым создает умеренное психическое напряжение, с которым клиент должен справиться сам, здесь и сейчас, не прибегая к привычным способам снижения этого напряжения с помощью защитных механизмов. Это напряжение может казаться клиенту избыточным, однако, стоит признавать, что изменения возникают там, где появляется усилие.   Субъект, себя ощущающий и субъект, себя кому то адресующий - это, в некотором смысле, два совершенно разных персонажа.   Тот, кто обращается к другому, обнаруживает себя нуждающимся и функционирует как челнок, траснпортирующий ресурс интерперсональности из пространства обмена к индивидуальному полюсу. Парадокс некоторых терапевтических ситуаций состоит в том, что клиент, нуждаясь в помощи на уровне ощущений, не адресует себя в пространство отношений, предъявляясь как результат собственной рефлексии, не рискуя себя выразить заново перед взглядом другого.  И тогда наблюдается известная история, когда клиент одновременно и просит о помощи, и всячески ее избегает. С точки зрения символических отношений этот давно известный феномен приобретает иное звучание и требует других точек приложения для коррекции.   Терапевтические отношениям можно предложить следующую метафору. В ходе Эдипального конфликта символической Отец ставит под запрет определенный регистр желания, тем самым запуская вытеснение и формируя невротическое структуру характера. В терапевтических отношениях Эдипальный конфликт разворачивается вновь, только здесь его задача состоит не в том, чтобы ознакомить личность с законом, а наоборот - вернуть, реанимировать ранее вытесненную часть желания. Для этого клиент должен соблазниться терапевтом, как ранее соблазнялся матерью. И именно потому, что в символических отношениях невозможно обладание, такое соблазнение не приводит к слиянию и регрессу. В терапевтических отношениях клиент возвращает себе свое, поскольку он обучается пользоваться ранее недопустимыми влечениями.   Невроз это своеобразная инвестиция в будущее, однако доход от нее можно получить только с помощью терапевта.      
Подробнее
Поколение Z: цифровые люди
Случайное погружение в тему “Поколения Z” обнаружило удивительные перелинковки некоторых положений теории поколений с моделями киберпространства, идеями Хайдеггера и Делеза об индивидуации и экзистенциализмом. Что если на примере поколения Z мы наблюдаем новый виток феномена отчуждения? Текст основан на междисциплинарных гипотезах и допущениях. Предположения о поколении Z в чуть меньшей степени касаются и всех обитателей современного медийного пространства.   Поколение Z характеризуется специально организованным восприятием, способом взаимодействия с окружающими и особенностью мыслить себя. Последние две темы связаны между собой очень тесно, поскольку идентичность формируется в контакте и зависит от его качества. Психоанализ отлично объясняет каким образом формируется психика в ходе взаимодействия, социальная философия описывает факторы, которые на это влияют. Социальное поле формирует поле отношений, из которых в последствии складывается социум, который влияет на то, что его создает.       Одна из базовых сушностей поколения Z заключается в том, что они создают и активно пользуются дигитальными объектами - цифровыми версиями реальных объектов. Таковыми версиями становятся представительства нашей персональной активности в матрице социально-медийного поля - профили в разнообразных социальных сетях. Цифровая копия характеризуется специфическим способом акцентуации, при котором часть присущего объекту континуума признаков остается в тени, тогда как другая выходит на передний план. Эта информация является подготовленной для восприятия, в ней уже содержится упакованный смысл, который достаточно просто поглотить, не совершая усилий для его извлечения из руды неопределенности и хаоса. Таким образом, многообразие и разноплановость собеседника сжимается в небольшой объем внешне непротиворечивой информации. И как показывает практика, этого достаточно для того, чтобы формировать отношения. Таким образом, одна функция начинает взаимодействовать с другой.   Такая констелляция является ответом на вызовы современного общества, которое предлагает для обработки и усвоения огромные объемы информации. Для того, чтобы не быть поглощенным аналоговым потоком, необходимо формировать жесткие фреймы, ограничивающие глубину погружения. Контакты друг с другом осуществляются в пределах социальных ролей или иных устойчивых идентичностей. Клиповое мышление формирует структурированные семанические системы, которые синхронизируют отдельно взятых индивидов и организуют опознание друг друга по принципу “свой-чужой”.      Поколение Z, как люди живущие в потоке, перемещающиеся от одной темы к другой, ограничены пребыванием в здесь-и-сейчас и отчуждены от своей индивидуальной истории - поскольку к любой информации можно получить мгновенный доступ, значение памяти снижается. Более того, память становится частью дигитального объекта. Профиль в социальной сети или ячейка облачного сервиса становится отчужденным от индивида воспоминанием. Пребывание в настоящем превалирует над заботой о прошлом, для представителей этого поколения нет смысла удерживать, когда им практически безгранично гарантирована возможность обладать.   Мышление становится не только клиповым, но и ссылочным, когда интерес становится полевой функцией и направляется в большей степени внешними маркерами, чем внутренними ощущениями. Идентичность становится ориентированной на формирующий ее дискурс, выхолащивается внутренняя противоречивость, прокачивается способность избегать конфликтов, поскольку последние увеличивают хаос и вынуждают к новым приспособлениям. Альтернативным концепциям будет предпочитаться более удобная и привычная схема. Существует предположение, что вследствие этих особенностей поколение Z будет обладать повышенной уязвимостью к манипулированию.   Эта особенность может быть объяснена параллельными процессами отчуждения - с одной стороны, пользователь технического объекта имеет доступ только к его управляющей периферии, не вникая в то, что происходит внутри; индивид, как пользователь самого себя, имеет представление о своей идентичности, но мало понимает о том, как она формируется и что является ее фундаментом. Личность становится консолью управления, но это не значит, что через периферию можно управлять глубинной идентичность. Скорее она никому не нужна, являясь противоядием для манипулирования; управление довольствуется поверхностным образом, который скользит, теряя сцепку с субъективностью и тем самым становясь податливым.   С другой стороны, возможным становится и такое положение дел, при котором глубинная идентичность будет открыта для настройки и модификации в обход сознанию, которое лишь пользуется собой (являясь результатом развертывания более фундаментальных процессов психического аппарата), а не задает вопросов о своей природе. Отчуждение приводит к захваченности бытием и невозможности об этом бытие вопрошать. Субъективность, являясь бэкграундом любой деятельности, несводима к ее результатам, однако в  настоящее время мы можем наблюдать процесс уравнивания этих категорий.   Таким образом, рассматривая особенности нового поколения, можно прийти к выводу о том, что вечные темы свободы и ответственности личности перед собой требуют нового прочтения с учетом изменившегося контекста грядущей цифровой эпохи.  
Подробнее
Пути разочарования
Разочарование связано не с теми или иными объектами желания, скорее оно связано с самим желанием как механизмом ориентации. Формула разочарования такова: даже несмотря на то, что осуществление желания сопровождается удовольствием, нет никакой разницы в том, получено это удовольствие или нет. Очарование желанием связано с иллюзией, того, что осуществление желания оставляет что то после себя.  Однако, эти вещи несвязные. Словно бы что то, извлеченное из одного места, помещается в другое и осуществление желания скорее уменьшает то, что стремится быть накопленным. Уменьшает желание не его непрерывные осуществления, а его принципиальная неосуществимость и неисчерпаемость. То, что мы извлекаем из себя с помощью желания, невозможно уловить и зафиксировать, невозможно ухватиться за эту нить и вывернуть себя наизнанку. Желание, призванное разгадать загадку “кто Я”, не на йоту не приближает к ответу. В этом состоит первое разочарование. Желание - точнее ответ на вопрос “что я хочу?” - всегда остается неполным и недосягаемым, как линия горизонта.      Разочарование вызывает не обнаружение разницы между ожидаемым и тем, что так настойчиво претендует на его место, разочарование прежде всего как то особенно цинично обходится с надеждой. Надеждой на то, что с помощью прояснения и осуществления своих желаний можно добиться некоторой определенности, занять какую-то устойчивую точку на длиннике своего бытия. Эта позиция выражается конструкцией: еще немного усилий и предел неясности будет пройден, кусочки паззлов соберутся в одну картинку, смысл кристаллизуется, раствор пере-насытится и так далее. Вот избавлюсь от комплексов и начну жить или достигну просветления и все пойму, формулировка здесь не важна. Сложность состоит в том, что желание звучит с другой сцены, не с того места, в котором мы думаем себя, и его обнаружение вносит еще большую путаницу в  конструкцию самости, которую мы стремимся организовать внутренне непротиворечиво. Можно развернуть эту мысль в утилитарном измерении: если вы довольны тем, как устроены ваши желания, значит, что-то идет не так.     Психическая реальность это специально конструируемый феномен. Для того, чтобы ее воспринимать как некоторое стабильное образование, необходимо вытеснить хаотически организованные множества, которые составляют ее фундамент. Этот фундамент и есть бессознательное. Бессознательное это часть психики, лишенная фиксированного и единственного смыслового центра. С точки зрения нейрофизиологии сознательное живет в прошлом, потому что события, которые появляются в его отражении, гораздо раньше уже случились на уровне восприятия. Модель искажения встроена в саму структуру сознательного и отражает соотношение знания и истины - мы никогда не сможем понять, каким образом это искажение работает, потому что можем осознать только его результат. Чтобы преодолеть искажение, необходимо выйти за пределы сознательного, но у нас нет механизмов осознавать себя вне этого образования.   Согласно Эпиктету человек это душа, отягощенная трупом. По отношению к психической жизни трупом, как это бы не казалось очевидным, является не бессознательное, которое тащится за светлым разумом, гремя ранними детскими травмами и острыми углами характера, а как раз то, чем мы себя мыслим как целостную и ясную личность. Трупом, привязанным к живому, является сознательное, которое мыслит себя последним наследником древнего рода, единолично владеющим богатствами своего поколения. С этим связано первое разочарование - бессознательное невозможно вывернуть наружу, как перчатку и вытрясти из него соответствующий этому месту мусор; нельзя сбросить с плеч дурнопахнущий и тревожный груз. Собственно, сам этот способ проблематизировать человеческую ситуацию таким способом и является проблемным. Разочарование возникает от понимания того, что психическая жизнь имеет другое основание: не у меня есть бессознательное, которое следует проветрить и причесать, а еще лучше исключить из круговорота, а бессознательное упирается в самость, которая нуждается в дефрагментации.   Желание желанию рознь. Желание, прочерчивающее прямую линию между субъектом и объектом, не создает конфликта и следовательно, не имеет никакого продолжения. Напротив, желания непредсказуемые, не выводимые напрямую из сложившейся потребностной конъюнктуры, обладают вскрывающим потенциалом по отношению к бессознательному. Именно эти желания таковы, что их целью является не осуществление, а скорее, постоянное присутствие в виде некоторого нестабильного фона, который не позволяет окончательно успокоиться. Эти желания не могут быть осуществлены, потому что их источник и, соответственно, цели, находятся не в реальности, а в фантазии о ней.   Надежда, питающая желание это надежда на прорыв, стремление оказаться в другом месте, преодолеть собственный дефицит главным козырем - инаковостью другого, тем, к чему никогда не получится получить доступ и этим воспользоваться. Потому что мы желаем не другого, а того, кто стоит за его спиной, упакованный в глубокое молчание, из которого его извлекает тональность другого, но только обнаруживает, а не содержит в себе. Мы путаем того, кто стоит за и того, кого видим перед собой, эта путаница возникает потому, что невозможно допустить, будто другой это просто дверь, которая не знает о том, что находится в комнате.   Другой становится желанным только тогда, когда он упакован в фантазию. Если хотите, мы не можем ничего сделать для себя желанным, если не спроецируем на него то, что нам важно. Но фантазия это не входные ворота в объект, это не просто облатка, которая рассасывается при более близком знакомстве. Парадокс состоит в том, что если эта прослойка исчезает, объект перестает быть важным, встреча с “реальным” объектом невозможна, поскольку стремление к нему исчезает одновременно с пропажей фантазии. “Реальный” объект для нас также чужд и враждебен как планета, лишенная атмосферы, но мы обволакиваем ее поверхность своим собственным кислородом.   Другой это всего лишь символ нашего желания и удивительно то, какая большая работа проделывается в процессе его семиотизации, наделении смысла, наполнению глубиной. Мы ищем другого для того, чтобы он посмотрел на нас и своим взглядом выбил из нас искру, с помощью его взгляда мы хотим извлечь из себя что-то, что в свою очередь находится за спиной у нас. Мы желаем с его помощью проникнуть в запретное пространство, к которому нам изначально закрыт доступ. Поэтому встреча невозможна, потому что мы пытаемся приблизиться к тому, кто не существует, и обнаружить того, в ком не нуждаемся. Стремясь к другому, мы не заинтересованы во встрече с ним, поскольку было бы нелепо вожделеть белую простынь, на которой только что закончили показывать фильм.   Другой отвечает на наш вопрос “кто я?”, но делает это не потому, что в нем содержится это знание, он скорее придает форму тому неназываемому в нас, что рвется наружу. Это крайнее выражение взглядов Левина на теорию психологического поля, в том месте, где речь идет о валентностях. В его представлении валентность окружающего является следствием его свойств, тогда как у Лакана объект и причина желания являются совершенно разными вещами. Мы видим другого, но смотрим сквозь него, поскольку его контуры не могу вместить в себя всех наших фантазий.   В этом заключается второе разочарование - нам не получится достичь другого, потому что наше желание направлено не на него, а в центр нашего фантазма и именно это пространство остается тем местом, где случаются изменения. Наше желание другого определяется его галлюцинаторными координатами и мы не можем воспринимать его иначе, чем через этот проективный пул, равно как не можем увидеть свое сознание со стороны. Другой появляется там, где в нашем фантазме появляется разрыв, мы движемся к другому, чтобы выбраться через эту прореху наружу, на ту сторону хрустальной сферы самости. С помощью другого мы пытаемся совершить побег за пределы себя, но обречены на разочарование, поскольку, если перефразировать мистическую максиму у сознания везде центр и окружность его - нигде. И таким образом, перед нами возникает двойное разочарование - мы пытаемся достичь неосуществимого с помощью того, кем не можем воспользоваться иначе.        
Подробнее
Паническая атака - прореха в переживаниях
Паническая атака в психическом измерении проявляется в виде внезапной дезориентировки, как будто привычный поток жизни нарушается и человек обнаруживает себя находящимся в угрожающей и незнакомой обстановке, отрезанным от всего того, с чем он был ранее связан. Словно бы мир стремительно отдаляется и становится тусклым пятном на другом конце калейдоскопа. Паническая атака воспринимается как неожиданный разрыв питающей пуповины, отчего нарушаются естественным процессы поддержания жизнедеятельности. Место, куда переносит нас паническая атака подобно урагану из страны Оз, является безжизненным и пугающим и кажется, что его невозможно преодолеть, чтобы вернуться обратно. Это действительно ощущается как состояние интенсивного одиночества, как будто гравитация исчезла и всех людей разбросало по космосу. Феноменологический подход к пониманию панической атаки дает много интересного материала. Например, одной из форм катастрофических фантазий на острие приступа паники является переживание смерти или беспомощности. Тема смерти, как экзистенциальной драмы, в данном случае является линзой, с помощью которой можно рассмотреть имеющиеся, но привычно игнорируемые сложности жизненной ситуации. Переживание надвигающейся смерти в метафорической форме делает скрываемое более явным. Например, возможность умереть прямо сейчас часто сопряжена с сожалением о несбывшемся. Перспектива немедленной смерти сокращает время на размышления и конфронтирует с пугающей реальностью в которой жизнь уже прожита и в ней  действительно ничего не произойдет, если оставить все так как есть, без изменений.  Паническая атака это репетиция смерти, в которой происходит оценка текущего состояния жизни.   Симптоматика панической атаки очень хитро организована. С одной стороны, мы понимаем, что симптомокомплекс пароксизма тревоги в виде тахикардии, одышки, головокружения, дереализации и так далее, не связан с органическими изменениями и является следствием нарушения процесса переживаний. То есть симптомы паники это результат нарушенных отношений между организмом и средой и необходимо в главным образом обращать внимание на причину этих нарушений. А симптом должен выноситься за скобки. Но с другой стороны, выраженность симптома настолько велика и аффект так сильно заполняет психический аппарат, что основной задачей для испытывающего приступ паники является избавление от симптома, тогда как все остальное отходит на задний план. В этом состоит сложность переживания панической атаки. Насколько я знаю, еще никто не умирал непосредственно от приступа тахикардии, однако много несчастных случаев происходит при попытке справиться с паникой, то есть бороться с симптомом. Это фактически делает ситуацию безвыходной.        Как известно, в обычной жизни психические защиты надежно сохраняют стабильность нашего Эго. Мы справляемся с тревогой как вызовом новизне либо с помощью этих механизмов, либо развиваясь в направлении собственного страха. Иногда вызов ситуации бывает настолько мощным, что привычные механизмы не справляются с психическим возбуждением и покровы бессознательного срываются слишком резко. Паническая атака возникает как реакция на актуализацию бессознательного конфликта без возможности его пережить. Из-з этого возникает выраженный разрыв между интенсивностью телесного ответа и способностью его переработать с помощью психического аппарата. В этом проявляется еще одно катастрофическое переживание внутри паники - ощущение потери контроля над собственной жизнью. Как будто симптом становится демоном, нападающим из-за угла и эту внезапную атаку невозможно предугадать.          Паническая атака похожа на резкое расстройство адаптации, когда привычные способы ориентации внезапно перестают работать. Если движение из точки А в точку Б хорошо тем, что можно видеть хлебные крошки, по которым можно вернуться обратно, паническая атака это трансгрессия в Батаевском и Гарри Поттеровском понимании, буквально означающая перемещение за границу своих возможностей. Паническая атака предлагает попытку собраться заново на неопределенном пока основании, это приглашение замедлиться там, где спокойное течение переходит в вертикальную плоскость водопада.      Паническая атака, как и любой другой психический симптом, имеет не интрапсихическую, но интерпсихическую локализацию. Послание панической атаки состоит в том, что привычные механизмы совладания с тревогой оказываются несостоятельными со стратегической точки зрения; это тревожный звонок о том, что благодаря им для человека пропадает не только перспектива, но и опора. Другими словами, паническая атака подобно увеличительному стеклу более ясно демонстрирует продолжающуюся изоляцию и отчуждение человека от источника того, что его питает и поддерживает. Паническая атака в символическом виде является финальной точкой этого отчуждения, это краткое содержание последующих серий, если в жизни человека не произойдет качественных изменений.     В рамках панической атаки происходит тройное отчуждение симптома. Во-первых, движение от ситуации к симптому одностороннее и, подобно тому, как из тени невозможно получить изображение источника света, просто взглянув в обратном направлении, эту обусловленность очень трудно осознать. Во-вторых, непосредственное переживание симптома избегается вследствие его невыносимости, и, хотя в самой его глубине обнаруживается символический концентрат ежедневного страдания, рябь на поверхности мешает ясному видению. Паническая атака это телесная транскрипция Безымянного.  В-третьих, симптом замыкает реальность на субъекте и последний проваливается в свой персональный Ад, состоящий исключительно из собственных отражений.   И если смысл панической атаки в том, что она создает сужение, концентрацию событийности такой плотности, что справляться с этим можно только через телесное отреагирование,тогда задача терапевтической работы состоит в том, чтобы осуществить обратный процесс. А именно - расширить рамки переживаемого, привлечь в свидетели контекст, связать тревогу с обстоятельствами, семиотизировать тело, которое кричит тогда, когда отсутствует речь, сформировать отношение к тому, что на первый взгляд лишено всяческого смысла.     
Подробнее
Механизмы терапевтических изменений: символизация
  Клиент рассказывает историю. Можем ли мы остановиться на идее о том, что смысл рассказа в самой истории? Можем ли мы думать, что клиенту достаточно его самого? Верно ли то, что адресат рассказа является его свидетелем, а не соавтором? Нет. Историю создает слушатель, а рассказчик ее наблюдает.   Рассказывая историю, клиент создает совокупность знаков, которые указывают друг на друга и никуда не ведут. Клиент думает, что его история, это он сам и ее достаточно для того, чтобы проникнуть в его внутренний мир. Но это не так. История становится замочной скважиной в том случае, когда клиент осознает свое авторство в присутствии Другого. Метафорически – история это орех, скорлупу которого необходимо разрушить для прояснения смысла.   Мне кажется важным укоренить эту идею в реальности.  Работа начинается в тот момент, когда клиент обнаруживает себя рассказывающим свою историю кому то. Он как бы движется по мостику, проброшенному между собой и кем-то еще. Терапия это вообще процесс наведения мостов. Сначала между умом и телом, затем между собой и другим, потом между элементами поля.На этом мостике клиент находится в промежуточном пространстве, он уже не единственный повелитель своей истории, она обрастает новыми связями.   Смысл всегда апеллирует к взаимодействию, можно сказать, что сам запрос вторичен, поскольку он нужен только для того, чтобы прояснить что-то о состоянии отношений. С помощью запроса можно избегать отношений или пользоваться им как входными воротами в общее пространство. Многие психологические защиты направлены на поддержание чрезмерной автономии, когда мое бессознательное принадлежит только мне, я ни в ком не нуждаюсь и все могу сделать для себя сам.   Вопрос к терапевту - что ты сделал для клиента, что произошло у вас с клиентом? Что возникает у тебя, когда клиент рассказывает свою историю? Что из своего опыта терапевт готов бросить в пламя контакта, чтобы поддержать горение? Клиент не просит понимание через объяснение, он просит результата как следствия нового опыта.   Терапия это особая форма присутствия, которая делает двух чужих людей очень важными друг для друга. В тот момент, когда я становлюсь важным для кого то Другого, мне уже невозможно игнорировать самого себя. Это означает, что в терапии, с помощью звучания вопросов и ответов, создается особая тишина, в которая я начинаю лучше слышать себя.   Терапия  это попытка выразить и осуществить бессознательный запрос, это поиск того, что является значимым для клиента (“Что верно и чья это была идея?” Томаса Огдена, “Бинокулярное зрение” Биона, “Реестр реального” у Лакана, поиск хорошей формы Зинкера). Это исследование уже существующей реальности методами искажения, которые проистекают из влияния наблюдателя на наблюдаемое. Мы не создаем заново переживания, как механизм получения опыта, но побуждаем клиента осуществить новую версию своей субъективной реальности, в которой меняется и он сам. В отклике терапевта есть правда и неправда - первая нужна для того, чтобы клиент был способен услышать неправду, которая может стать (а может и не стать) его собственной правдой. Клиент откликается на то, что узнает в речи терапевта свое звучание. И точно также, как терапевт слышит чужую мелодию, он  также обучается различать мелодию терапевта для того, чтобы встроить ее в свою собственную полифонию.   Всем известно особое удовольствие, которое ощущаешь всякий раз когда слова наиболее ясно выражают смысл, когда граница языка наиболее плотно прижимается к границе ощущений и они начинают более точно соответствовать друг другу. Это одновременно и удовольствие и облегчение от разрешения, как будто слова это форма, через которую бессознательное выражается наиболее полно. Нам известно много не самых удачных способов - сопротивление, оговорки, отреагирование - но они на дают подобного облегчения. Поскольку с помощью слов мы может дать переживанию окончательно осуществиться, то есть сделать завершенную работу. Собственно, слова это просто лучший способ быть услышанным.     Точно также слова это лучший способ остаться непонятым и в этом нет никакого противоречия. Слова становятся живыми, когда в них появляется означающее, то есть психический отпечаток того, кто их произносит. Или слова остаются мертвыми, когда в них звучит нарезка чей-то чужой речи. .   Терапевтическое пространство создает границы, в пределах которого во время сессии накапливается бессознательная масса терапевта и клиента, которая затем разрешается в интервенции. Это образование складывается из запроса клиента и контрпереноса терапевта и в какой-то момент перестает принадлежать целиком тому или другому, становится общим состоянием. Подобная суперпозиция бессознательного позволяет осуществлять взаимный обмен внутри общей системы отношений. В терапии бессознательное клиента и терапевта перемешиваются и время сессии это время реакции между ними.   Опишу интерактивную схему получение опыта. Сначала из эмоционально-чувственной малодифференцированной массы формируется репрезентация события (первичная символизация), которая в дальнейшем переводится в слова (вторичная символизация), и они, будучи адресованными Другому, озвучивают неосознаваемый запрос, ответ на который завершает трансакцию, в результате которой у клиента улучшается способность дифференцировать эмоционально-чувственные сигналы и так далее. Получение и усвоение опыта другого в продолжении традиции можно назвать третичной символизацией.   Между продуктами первичной и вторичной символизации связь чаще всего отсутствует. Потому что задачей вторичной символизации является не объяснение и знакомство с предметом, а осуществление влияния, то есть воздействие. Мы не рассказываем истории, нам не нужно, чтобы нас поняли так, как мы понимаем себя сами. Мы нуждаемся в том, чтобы понять свою историю так, как ее может понять Другой. Слова не отражают событие, которое однажды случилось, но, взаимодействуя, со словами другой стороны, создают новое событие. Таким образом, история это предлог, чтобы создать новую историю. Рассказанная, а еще точнее сказать, услышанная история, переписывает событие заново и оно сохраняется в памяти немного другим.   Вторичная символизация это создание означающих, поскольку репрезентация события (знак) и тем более событие (объект) недоступны, но с помощью означающего они становятся вневременными.   Символизация запускается одиночеством, переживанием отсутствия объекта как организмического дефицита. Мы носим в себе следы неудачных встреч и таким образом переносим в себя опыт отсутствия и одиночества. Опыт, связанный с неудовлетворенной - другими словами, нераспознанной потребностью - не интегрируется в структуру личности и не присваивается ей. Нераспознание потребности утверждает  власть ситуации над желанием и закрепляет опыт беспомощности. Ужасно, когда стремление страсти,  наталкивается на холодную среду, которая с помощью стыда фактически уничтожает жажду жизни. Вся терапевтическая работа направлена на преодолении разницы двумя отдельными личностями для того, чтобы запрос был услышан, разделен и завершен.   Нераспознанная потребность не интегрируется в опыт и становится вытесненной частью личности, отвечающей за навязчивое повторение незавершенной ситуации. Она часто бывает представлена в виде психосоматического символа, когда отсутствие эмоциональной реакции компенсируется выраженным телесным присутствием.   Например, клиент с паническим атаками утверждает, что мышечное напряжение в начале приступа эквивалентно тому гипертонусу, который возник у него в эксперименте, в ходе которого он не смог выразить активный протест, поскольку не был способен почувствовать злость к авторитетной фигуре. В этом случае телесный ответ замещает отсутствующую способность к взаимодействию.   Человек это существо, задающее загадку самому себе. Причём дело происходит так, что мы осознаем только ответ, тогда как вопрос остаётся неузнаваем. Можно сказать, мы можем приблизиться к пониманию вопроса только с помощью ответов, которые мы вынуждены давать. Вопрос исходит из источника наших влечений, реальность принимает наше влечение в себя и меняется под его влиянием. Поэтому происходящее с нами имеет всегда вторичный смысл - все, что случается, это ответ на вопрос, который необходимо разгадать. Не существует ошибок или неправильных выборов - любое осуществление всего лишь способ снизить напряжение, возникающее вследствие неосознаваемого вопроса.  
Подробнее
12345•••8
#психосоматика
#андреянов алексей
#привязанность
#системная семейная терапия
#эмоциональная жизнь
#идентичность
#Хломов Даниил
#коктебельский интенсив 2018
#диалог
#константин логинов
#седьмойдальневосточный
#психическое развитие
#Коктебельский интенсив-2017
#четвертыйдальневосточный
#коневских анна
#лакан
#шестойдальневосточный
#азовский интенсив 2017
#третийдальневосточный
#развитие личности
#Групповая терапия
#пятыйдальневосточный
#перенос и контрперенос
#объектные отношения
#символизация
#психологические границы
#новогодний интенсив на гоа
#галина каменецкая
#сепарация
#стыд
#зависимость
#федор коноров
#пограничная личность
#видеолекция
#вебинар
#завершение
#катерина бай-балаева
#буддизм
#психологические защиты
#желание
#динамическая концепция личности
#наздоровье
#интерсубъективность
#агрессия
#людмила тихонова
#тревога
#эссеистика
#эдипальный конфликт
#ментализация
#слияние
#контакт
#психические защиты
#партнерские отношения
#символическая функция
#кризисы и травмы
#зависимость и привязанность
#4-я ДВ конференция
#травматерапия
#неопределенность
#елена калитеевская
#Хеллингер
#работа горя
#VI Дальневосточная Конференция
#привязанность и зависимость
#5-я дв конференция
#Семейная терапия
#сновидения
#работа психотерапевта
#пограничная ситуация
#панические атаки
#экзистенциализм
#эссенциальная депрессия
#проективная идентификация
#посттравматическое расстройство
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#даниил хломов
#экзистнециализм
#научпоп
#Индивидуальное консультирование
#осознанность
#свобода
#самость
#шизоидность
#сухина светлана
#денис копытов
#теория поля
#эмоциональная регуляция
#психотерапия и буддизм
#контейнирование
#лекции интенсива
#мышление
#сеттинг
#кризис
#сообщество
#алкоголизм
#гештальтнакатуни2019
#невротичность
#переживания
#депрессия
#От автора
#теория Self
#хайдеггер
#леонид третьяк
#постмодерн
#интроекция
#самооценка
#Тренинги и организационное консультирование
#гештальт-лекторий
#евгения андреева
#психическая травма
#self процесс
#семиотика
#коктебельский интенсив 2019
#случай из практики
#Обучение
#цикл контакта
#невроз
#галина елизарова
#юлия баскина
#Ссылки
#архив мероприятий
#елена косырева
#Мастерские
#алекситимия
#разочарование
#эмоциональное выгорание
#делез
#гештальнакатуни2020
#проекция
#поржать
#костина елена
#елена чухрай
#онкология
#полночные размышления
#меланхолия
#тренинги
#отношения
#Боуэн
#расщепление
#означающие
#полярности
#теория и практика
#психотерапевтическая практика
#дигитальные объекты
#оператуарное состояние
#анна федосова
#медитация
#истерия
#шопоголизм
#владимир юшковский
#признание
#структура психики
#личная философия
#психоз
#Бахтин
#ответы на вопросы
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#теория поколений
#алла повереннова
#гештальт на катуни-2020
#конкуренция
#Архив событий
#латыпов илья
#азовский интенсив 2018
#выбор
#василий дагель
#философия сознания
#Новости и события
#клод смаджа
#время
#Другой
#постнеклассическая эпистемология
#постмодернизм
все теги
Самые читаемые
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования