Парадоксы психосоматического симптома
В этом тексте я предлагаю поговорить о психосоматическом расстройстве в ключе того, какую функцию оно выполняет в контексте жизненной истории. Психосоматика с точки зрения гештальт подхода является формой адаптации, однако формой парадоксальной, поскольку в ней на первый план выступает вред, причиняемый симптомом, который скорее ассоциируется  с нарушением функционирования, чем с полезной находкой. Однако, парадокс на то и является парадоксом, чтобы скрывать за очевидным неявное. Попробуем же разобраться  что еще несет в себе психосоматический симптом, помимо телесного страдания и ухудшения качества жизни.     Главный парадокс психосоматического симптома - то, что является проблемой, одновременно оказывается и способом ее облегчения. Приведу пример - на группе клиент сидит в явно неудобной позе и страдает от мышечной скованности. Попытка принять более удобную позу  - вполне логичная на первый взгляд - приводит к тому, что вместе с мышечным расслаблением появляется и психическая тревога. Которая оказывается совершенно незаметной, когда тело напряжено в стремлении удержать неудобное положение. Другими словами, тело приходит на помощь психике, когда она не справляется с вызовами ситуации. Телесное страдание оказывается более переносимым, чем страдание психическое.   Или другой вариант. Клиент испытывает тревогу в незнакомой группе. Если рассмотреть ее более пристально, оказывается что тревога усиливается, когда стремление познакомиться наталкивается на опасения, связанные с прошлым опытом. Тревога возникает как гребень от столкновения тектонических плит: название одной любопытство, а другой - страх. Хорошо, если на помощь приходит кто-то любопытный и удовлетворяет удерживаемый интерес. Но если этого не происходит, тревога побуждает или покинуть ситуацию или создать соматический аналог психического напряжения, которым оказывается головная боль или мышечные спазмы.       На предыдущем примере показано, что из любой ситуации существуют не два, а целых три выхода. В распоряжении организма есть три измерения - моторное, соматическое и психическое. Допустим, кто-то сталкивается в контакте с переживанием страха отвержения. Самое простое, что можно сделать в этой ситуации - прекратить всяческие отношения с объектом этого переживания и никогда больше не вступать с ним в контакт. Эта реакция реализуется через моторный компонент и другими словами называется отыгрыванием. Второй вариант - стараться не обращать внимание на телесные сигналы, оставаться в ситуации благодаря личному усилию и заработать телесный симптом для более устойчивой опоры. Такой способ будет называться психосоматическим. Третий вариант, самый сложный - пробовать сохранять контакт со сложным переживанием, не убегая от него и не игнорируя, а пытаясь придать происходящему смысл. Психический способ переработки самый трудный, поскольку внутри него приходится отвечать на массу трудных вопросов. Психосоматический ответ, таким образом, приходит на помощь, снимая вопросы к психике и “облегчая” жизнь.   Облегчение, конечно же, происходит лишь в тактическим плане, тогда как в стратегическом все обстоит не так радужно. Психосоматическое решение откладывает решение какой либо ситуации, так как переводит ее из состояния высокой интенсивности в низкую. Собственно, сам симптом и является следствием этого перевода - остановленное психическое возбуждение, не реализованное в виде действия, вынуждено оставаться упакованным в соматическое расстройство. С помощью симптома получается избегать пугающей психической реальности - начало психосоматики связано с внутриличностным расщеплением, когда тело на уровне ощущений говорит о том,  что происходит что-то ужасное, тогда как голова пытается делать вид, что все остается под контролем. Телесные, как впрочем и эмоционально-чувственные ощущения, в норме являются контактной функцией, то есть регулируют отношения организма с его окружением. Психосоматический симптом замыкает контакт организма на себе самом - вместо того, чтобы прояснять, что происходит в присутствие другого, он начинает строить отношения со своим больным органом. Это является более простой работой, которая однако не приводит к развитию.   Симптом появляется, когда определенная часть эмоционального возбуждения изгоняется в тело и тем самым отчуждается от психической реальности. Обратное движение довольно болезненное, поскольку ре-интеграция отчужденного опыта в целостную картину возможна только через обострение симптоматики. Симптом позволяет взять ситуацию под контроль там, где психика готова погрузиться в хаос. Психосоматическое решение заключается в том, чтобы отрегулировать хаос путем подавления витальности. Это происходит благодаря сдерживанию собственного возбуждения посредством защитного механизма под названием ретрофлексия. Ретрофлексия напоминает обод, которым сжимается бочка для того, чтобы сохранить свою форму. Возникает впечатление, что психосоматический клиент больше регулируется внешними требованиями, чем полагается на собственные ощущения. Ретрофлексия как внутренний процесс когда то раньше была запретом, исходящим от значимых фигур. Возникает замкнутый круг - для того, чтобы развернуть сдерживаемое возбуждение наружу, необходима чувствительность в телесным сигналам, которая снижена в результате появления симптома.   Можно сделать вывод о том, что психосоматический симптом так или иначе обозначает проблему, связанную с проявлением витальности. Общий принцип гласит - психосоматика возникает там, где обнаруживается слабость психического аппарата. Другими словами, когда человек попадает в зону трудных переживаний, которые перевозбуждают психическую реальность, необходимо заблокировать источник эмоций, то есть десенситизировать телесное измерение. Но нельзя снизить выраженность одних эмоций, сохранив при этом другие. Симптом вырастает на грядках бесчувственности. Или по другому - симптом фиксирует это снижение общей чувствительности в виде в разной степени выраженности телесного страдания.   Снижение витальности у психосоматического клиента приводит к формированию у него любопытных способов компенсации, вынесенных в межличностное пространство. Так, например, можно наблюдать сверхзначимую инвестицию отношений, когда присутствие другого становится не просто важным, но гарантирующим выживание. Отношения оказываются настолько доминирующими в ценностном плане, что психосоматический клиент готов на любую жертву со своей стороны, чтобы их сохранить. Разумеется, такая позиция только усугубляет его невозможность быть в отношениях полностью, не подстраиваясь под них и не обменивая хорошее отношение на покладистость. То есть, ретрофлексия поддерживается целым спектром пугающих переживаний: стыдом, страхом брошенности и ожиданием отвержения, тотальной виной. Можно говорить о том, что вина у психосоматического клиента уже не выполняет только регуляторную функцию, но становится токсической, сужающей свободу личностного проявления до очень ограниченного спектра.   Но вернемся к тезису, который был озвучен в начале текста. Складывается впечатление, что в предыдущих абзацах удалось нагнать жути, тогда как задумка была иная - показать, что психосоматический симптом является помощником в нелегком деле выживания. В этом месте как раз и обнаруживается парадокс: с одной стороны, симптом лишает чувствительности, то есть того, что составляет ядро витальности, с другой - за счет этого спасает психику от непереносимого напряжения. Механизмом своего возникновения симптом указывает на главную проблему психосоматического клиента -  неспособность получать удовольствие от проявления своей витальности, когда собственная активность в большей степени регулируется не спонтанностью, а ориентацией на конформность. На психоаналитическом языке это называется дефицитом первичного нарциссизма. Я могу быть только тем, кем я одобряем. В общем смысле проблема психосоматического клиента это страх перед жизнью. Когда этот страх становится непереносим, его можно брать под контроль с помощью симптома.            Итак, психосоматический симптом является не врагом, который внезапно атакует и с которым необходимо бороться. Скорее, это союзник, но слишком слабый для того, чтобы справиться с ситуацией полностью. Парадоксальным образом появление психосоматического заболевания оказывается попыткой исцеления. От чего же психосоматический клиент исцеляется подобным образом? В общем смысле это можно выразить так - от угрозы несуществования. Симптом это телесное выражение фразы “Я есть”, которую трудно высказать другим способом. Вспомним, что делает ретрофлексия - она буквальным образом сдавливает пространство клиента, сужает его до минимальной степени присутствия. Ретрофлексия реализует послание “Я не имею право быть” и не случайно поддерживается стыдом, как выражением крайнего недовольства собой.   Симптом это такая отчаянная инвестиция психического возбуждения в тело, которое оказывается последним оплотом индивидуальности. Если субъекту невозможно быть в контакте психически, тогда он сохраняет за собой право присутствовать в нем хотя бы телесно. Симптом оказывается спасительным, если его удается инвестировать и он, таким образом, становится единственно доступной формой контакта и самопредъявления. Несмотря на весь причиняемый дискомфорт, он сохраняет акцент на ценности действовать от своего имени, пусть этим именем пока являются шифры Международной Классификации Болезней.             
Подробнее
Два вектора развития эмоциональной зависимости
Дополним понимание зависимости описанием следующих феноменов, которые приобретают особое значение в терапевтической практике. Можно условно разделить эмоциональную зависимость на 2 типа - по механизму возникновения и ведущему способу выстраивать отношения. Первый тип формируется по механизму истерического невроза, когда субъект предлагает себя для того, чтобы им пользовались. Идентичность достраивается благодаря переживанию себя как желанного и нужного. Это реализуется через известный механизм слияния, когда собственная потребность подменяется потребностью другого. На группах это можно наблюдать в виде уступчивости и нежелания идти на конфликт. Ведущей потребностью оказывается стремление быть хорошим для всех.          Второй тип зависимого поведения использует противоположный механизм регуляции отношений. В нем субъект использует другого, отказывая ему в праве быть отдельным и имеющим собственные потребности. Подобная стратегия развивает зависимость по обсессивному типу. Обсессивность в данном контексте означает стремление к контролю в самом широком ключе - контроль над собственными проявлениями и контроль над другим, когда отношения выстраиваются с нарциссической проекцией, а не с реальным человеком. Личность захватывается требованием соответствовать чужим ожиданиям; это же самое требование партнер направляет и на самого себя, тем самым сковывая собственную спонтанность и креативность необходимостью быть идеальным. Таким образом, истерическая личность отдает себя целиком, а обсессивная поглощает партнера, лишая его свободы. И в том и ином случаях происходит отказ от себя, но по разным мотивам: субъективность оказывается обесцененной невозможностью получить, либо же удержать что-то важное в отношениях.   Обсессивная проблематика приводит к возникновению внутри синдрома эмоциональной зависимости особого состояния, которое описывается как сексуальная аддикция. В рамках этого мы можем наблюдать зависимость от сексуальной реализации, которая является особым нейрофизиологическим событием. Компульсивность (которая сочетается с обсессивным стилем) сексуальной аддикции состоит в том, что во-первых, переход к действию освобождает от выполнения психической работы по символизации тревоги, а во-вторых, что результат сексуальной деятельности оказывается не воспроизводим в каких-либо иных действиях. Компульсивность создает фиксацию на некотором уникальном переживании, от которого нельзя отказаться, тем самым игнорируя весь спектр сопровождающих его явлений. То же самое происходит и в измерении отношений - обсессивный стиль коммуникации сжимает партнера до функционального использования только его половых органов.   Можно сказать, что обсессивный субъект напоминает меланхолика в том месте, где он не может отпустить объект, который имеет для него особый статус. Потеря объекта в таком случае воспринимается как утрата части самого себя, что ни в коем случае нельзя допустить. Исходя из этого, сформулирую следующую гипотезу - аддиктивная реализация возникает вследствие невозможности совершить работу горя. Работа горя аддиктивной личности останавливается на стадии отрицания и злости, не доходя до депрессии и оплакивания.  Я часто вижу как ярость становится универсальным регулятором в зависимых отношениях, когда злостью можно удерживать партнера, угрожая ему уроном или уходом.   Какую потерю не может вынести аддиктивная личность? В общем случае это потеря воображаемого "априорного" представления, которое возникает с помощью идеализации. За идеализацией стоит отказ признать реальность в том виде, в котором она просится в опыт; это избегание символизации проблемной части переживаний. В зависимости всегда есть трепетно оберегаемая надежда - надежда на контроль употребления или идеального партнера, который станет таковым через некоторое количество времени. Именно с надежды начинается новый аддиктивный цикл - ну, в этот раз я постараюсь и все будет точно по другому. Зависимая личность всякий раз оказывается перед выбором - горевать или действовать и всякий раз выбирает отреагирование вместо психической переработки. Надежда обслуживает так называемую "экзистенциальную непроходимость", если продолжать пользоваться обсессивной, то есть, анальной терминологией. Если у личности нет ресурсов для прохождения через конфликт, возникает зависимое поведение, как способ с ним не встречаться.   Что это может быть за конфликт? По отношению к зависимому поведению, которое, как известно, является следствием неудовлетворительно пройденной сепарации-индивидуации, это может быть противоречие между уровнями развития субъекта в движении от слияния к автономии. Автономия предполагает наличие определенной невротической оснащенности - способности выдерживать переживания страха, вины и стыда за счет установления отношений на границе между, а не на своей (подчинение) или чужой территории (требование). В автономном модусе трудные переживания могут быть вполне переносимы, поскольку стремление избавиться от них совсем отражает плохую способность к эмоциональной регуляции, а не ее триумф, как может показаться на первый взгляд. Так вот, конфликт между желанием вернуть потеряный рай, в котором осталась гарантированная безусловная любовь и необходимостью вступать в символические отношения обмена, приправленные рисками и неопределенностью, создает точку напряжения для зависимой личности, которая на высоте эмоционального дискомфорта срывается в аддиктивную реализацию.     Обсессивное стремление к идеальному опыту вполне закономерным образом приводит к неудачам и больше способствует застреванию в развитии, чем достижению более совершенного его варианта. В нейрофизиологии есть концепция, которая позволяет ответить на вопрос, как мозг отличает воображаемую модель мира от имеющей место в реальности. Барабанная дробь - когда информация не поступает от органов чувств, воображаемая модель оказывается слишком правильной и совершенной. Реальность предательски не выдерживает требования быть идеальной. Обсессивное цепляние за совершенную форму на деле оказывается надежным способом самоизоляции.        
Подробнее
"Место психотерапии в современном мире" | Катерина Бай-Балаева и Алексей Андреянов
  Лекторий Юбилейной Дальневосточной конференции по гештальт-терапии
Подробнее
"Агрессия в терапевтических отношениях" | Алла Повереннова и Федор Коноров
  Лекторий Азовского интенсива-2017   Больше видео с этого интенсива здесь или подписывайтесь на канал YouTube Гештальт-ДВ
Подробнее
"Терапевтические отношения в пограничной ситуации" | Елена Калитеевская и Денис Копытов
  Лекторий Азовского интенсива-2017   Больше видео с этого интенсива здесь или подписывайтесь на канал YouTube Гештальт-ДВ
Подробнее
"Структура терапевтического вмешательства" | Леонид Третьяк
  Лекторий XV Юбилейного Коктебельского интенсива по гештальт-терапии "Лики Любви"   ПЕРВЫЙ ГЕШТАЛЬТ-ИНТЕНСИВ В ИНДИИ! Для всех, кто: желает совместить учебу, отдых, оздоровление и новогодние каникулы.  интересуется психологией, психотерапией, гештальт-терапией ищет новые возможности для личностного развития давно собирается обратиться к психотерапевту, но времени постоянно не хватает :)   Подходящее место и время, чтобы начать свой год абсолютно по-новому!   Тренерский состав: Даниил Хломов, Елена Дыхне, Леонид Третьяк, Любава Мутилина, Звайгзне Мария,  Максим Пестов   ​Узнать больше ​  
Подробнее
"Общие основания психотерапевтической практики" | Леонид Третьяк
  Лекторий XV Юбилейного Коктебельского интенсива "Лики Любви" Главные тезисы: общие основания психотерапевтической практики основные направления психотерапии обшие и неспецифические факторы психотерапии стадии интеграции опыта ​ ПЕРВЫЙ ГЕШТАЛЬТ-ИНТЕНСИВ В ИНДИИ! Для всех, кто: желает совместить учебу, отдых, оздоровление и новогодние каникулы.  интересуется психологией, психотерапией, гештальт-терапией ищет новые возможности для личностного развития давно собирается обратиться к психотерапевту, но времени постоянно не хватает :)   Подходящее место и время, чтобы начать свой год абсолютно по-новому!   Тренерский состав: Даниил Хломов, Елена Дыхне, Леонид Третьяк, Любава Мутилина, Звайгзне Мария,  Максим Пестов   ​Узнать больше ​  
Подробнее
"Введение в терапию отношениями" | Даниил Хломов
  Лекторий XV Юбилейного Коктебельского интенсива по гештальт-терапии "Лики Любви"  
Подробнее
Время в пространстве терапии
В обыденном представлении время имеет вполне очевидные характеристики. Для того, чтобы их описать, не нужно проделывать никакой мыслительной работы, достаточно просто отвести взгляд в сторону и получить доступ к образу, словно бы доставая из кармана предполагаемый там предмет. В этом представлении время линейно и однонаправленно - оно движется из прошлого в будущее, потому что если взглянуть назад, можно обнаружить пройденный путь в виде воспоминаний.   Можно сказать и по другому - время изливается из будущего в прошлое, а мы стоим, замурованные в цементный тазик настоящего и принимаем на грудь его тяжелые регулярные волны. Мы видим надвигающуюся волну и готовимся к ее приходу, затем, когда она перекатывается через нас, выпускаем зажатый между зубами воздух и прибавляем единицу к текущему счету. Мы хотим попасть в будущее, потому что думаем, будто там есть твердый берег.     В такой постановке вопроса неизбежно возникает следующая оппозиция - что является источником движения? Будущее ли вытекает из прошлого, либо же прошлое создает точку, в которое стремится будущее? С точки зрения здравого смысла даже пробная формулировка последнего предположения кажется громоздкой и нелепой. Это ощущение проходит, если говорить о времени не в физическом измерении, а в терминах развертывающейся психической реальности. Давайте для лучшей ориентировки в ситуации вспомним определение гештальта.   Гештальт это “форма в движении”, совокупность элементов, взаимодействие которых формирует системный феномен, который нельзя целиком вывести только из его компонентов. Гештальт это форма, вынесенная за скобки отношений. Другими словами, логика гештальта, которая отвечает за его развитие, присутствует в настоящем, тогда как его “завершение” находится в потенциальном будущем. Чтобы ее понять, нам нужно прийти к завершению гештальта, то есть путь, который мы прошли, может быть схвачен только ретроспективно. Однако для того, чтобы это стало возможно, мы должны допустить наличие этой логики в настоящем. Допустить и довериться ей, не понимая - ибо понимание возникает после того, как в нем уже нет особой нужды - поэтому развертывание гештальта нельзя ускорить или усилить, ему можно только не мешать.   В ситуации “здесь-и-сейчас” гештальт присутствует целиком. Это значит, что время в психической реальности течет задом наперед. Будущее определяет то, каким оказывается наше настоящее. Представьте себе видеопленку, запущенную в обратном направлении, на которую снят кувшин, падающий на пол. Осколки, лежащие на полу, поднимаются в воздух и собираются в предмет так, словно бы хорошо знают свое место. Знание об этом месте возникает ровно в тот момент, когда кувшин разбивается. До этого, пока посудина стоит на полке, подобный вопрос даже не может быть задан. В нашей психической реальности целостный опыт манифестируется в расщепленном, фрагментированном и распавшемся на куски виде и психика собирается вокруг этой попытки запустить внутреннее время в обратном направлении.   Эта метафора прекрасно прослеживается в ходе терапевтической работы. Мы знаем, что психика это результат отношений, а мышление - форма переживания отсутствия объекта. Симптом клиента сначала выглядит как фраза, сказанная на незнакомом языке или с такой интонацией, когда нельзя разобрать ее начало и конец, грамматическую структуру и знаки пунктуации. Ее хочется повторять до тех пор, пока в ней не появится адресат. Соответственно, психика разворачивается в сторону будущих отношений, в которых можно себя выразить. Незаконченное предложение стремится к полноте высказывания. Паутина речи плетется с периферии, шаг за шагом приближаясь к своему смысловому центру, откуда можно бросить взгляд на завершенное выражение. Клиент говорит кусками текста, который ему непонятен, поскольку смысл открывается задним числом, после прохождения всего лабиринта из метафор, пропусков, странных ассоциаций и пересечений.   Возникает ощущение, будто рот, которым я говорю из позиции клиента, принадлежит не мне, а кому-то другому - словно бы я беру его в аренду у того, кто говорит из будущего, чтобы попасть туда самому.  Речь клиента это карта, которая ведет на вершину - оттуда можно увидеть пройденный путь, но до этого его логика кажется прерывистой и непоследовательной. Мы пока не знаем, о чем мы говорим, но для того, чтобы прийти к пониманию, нам нужно продолжать это делать. Но как получается, что мы приходим в нужное место, если верное направление открывается уже после того, как мы завершили путь?   Это удивительный парадокс. В обыденном представлении мы полагаем, что пункт Б находится на конце отрезка, проведенного из пункта А.То есть мы знаем, откуда идем и что будет в конце этого движения. В пространстве психического мы можем понять откуда пришли, только находясь там, где мы есть, и собственно, нам не так важно, откуда мы приходим, сколько то, где сейчас себя обнаруживаем. Если мы этого не делаем, наше прошлое влияет на наше настоящее, как это описано в обычном представлении о причинах и следствии. Если мы совершаем этот поворот вокруг оси времени, наше настоящее начинает определять прошлое. Разумеется, прошлое психическое, а не фактическое. Собственно, в терапии мы как раз переводим время из измерения исторического в измерение психического, переходя от событий к представлениям о них.   Терапевтическая ситуация в некотором смысле представляет из себя разрыв в ткани времени - посреди исторического времени, которое течет из прошлого в будущее, где конец сессии неизбежен, мы создаем ситуацию обратного движения - будущее течет в прошлое, и тем самым его формирует. Настоящее как субъективное переживание, тоже, в своем роде, является разрывом между будущим и прошлым. Ни в том, ни в другом времени нет последовательности - прошлое это одновременно все, что было с нами, будущее - все, в чем мы продолжаемся.  Все, что было - есть, все, что есть - будет. Только в настоящем появляется движение - мы распаковываем архив будущего, перебираем его элементы и запаковываем его обратно в прошлое, но уже как то по другому.     Прошлое в терапевтической перспективе является величиной изменчивой, а не насильно данной. Мы не пытаемся определить, какой прошлое было вначале того субъекта, который находится перед нами; мы пытаемся обнаружить здесь, в настоящем, субъекта другого прошлого. Настоящее это место, в котором происходит пересечение всех дорог, это метафизический перекресток, на котором можно загадывать желания. Настоящее это место с другой экзистенциальной плотностью и поэтому оси прошедшего и будущего не переходят друг в друга напрямую, а преломляются, меняя свою траекторию. Разумеется, это повышенная плотность создается в терапевтических отношениях, за счет концентрации осознанности и внимательности.     Мне не можем изменить свое прошлое, но можем собрать себя в настоящем так, как если бы прошлое у нас было другое. Это ответ на часто задаваемый вопрос о том, что является пределом для изменений в ходе терапии. Клиенты часто упираются в свое прошлое, как в тупик, который можно пройти, только вернувшись в него и прожив заново, что по ряду причин нереально. И тогда они остаются заложниками необратимости, объясняя свое состояние прошлым опытом и приковывая себя к этой линии вероятности. Терапия предлагает иную альтернативу - опираться на будущее, а не на прошлое, предполагая, что наше текущее состояние определяется будущим, которое мы выбираем, а не прошлым, которое выбирает нас.   Настоящее это постскриптум прошлого, это некоторое добавление к описанию истории, которое не просто дополняет его второстепенной деталью или комментирует невнятный пассаж, но целиком меняет его смысл и задает новую траекторию для развития сюжета. Настоящее, взывая к будущему, изменяет смысл прошедшего. Или другими словами  из настоящего мы конструируем будущее, которое меняет наше прошлое.   Отвечая на вопрос, заданный в начале текста - является ли будущее следствием прошлого или же прошлое вытекает из настоящего - мы можем сказать, что совершенно не важно устанавливать эту исходную точку. Не существенно, что является источником для своего продолжения - настоящее или будущее. Важно то, что между этими состояниями - в настоящем - нарушается их прямая выводимость одного из другого. Будущее эквивалентно прошлому, если к этому не прилагать никаких усилий. Точно также события внешнего мира становятся эквивалентны внутренним процессам, если не создавать между ними символическую прослойку. Клиент может быть либо захвачен своим прошлым, либо строить с ним отношения как с некоторой возможностью или вариантом интерпретации, как если бы “это могло быть”. Нас не интересует историческая достоверность, а только то, насколько точно интерпретация отражает текущее состояние. Мы постигаем прошлое не из прошлого, в виде воспоминаний, а из настоящего, через углублений знаний о себе, потому что прошлое это продолжение настоящего.   Подобное отношение не означает отрицание своего прошлого. Скорее, мы оставляем ему право оставаться прошедшим, то есть не актуальным, а не диктовать то, каким должно быть будущее. Соответственно, психотерапия становится тем специально организованным процессом, который отменяет детерминированность будущего прошлым и вводит в измерение настоящего состояние хаотического равновесия, выход из которого может привести к формированию новой версии происходящего. Прошлое возникает там, где отсутствует мышление. Прошлое утверждает собой некоторую истину, тогда как на самом деле она всякий раз заново конструируется в настоящем. Каждая сессия это возможность сказать о себе что-то такое, что было неизвестно ранее. Символизация довербальных ощущений в присутствии терапевта означает выражение своего экзистенциального бытия в некоторое сущее, форма которого не была определена ничем, кроме этой отчаянной попытки. Будущее создается усилием в настоящем.   Из всего этого можно сделать несколько выводов. Во-первых, прошлое имеет очень небольшое отношение к достоверности, поскольку целиком разворачивается в воображаемом пространстве. Прошлое как субъективный феномен, является частью настоящего и поэтому оно подчинено тому, как складываются переживания себя “здесь-и-сейчас”. Речь здесь идет не об исторических фактах (хотя и о них тоже), а, в большей степени, о значениях, которые им придаются. Чаще всего эти значения касаются представлений о влиянии прошлого на будущее и необратимости эффекта прошлых событий в настоящем моменте. Наше прошлое оказывается таковым, потому что вектор настоящего именно таким и только таким образом возделывает поле бессознательных представлений, создавая из него образ, который дается нам в виде воспоминаний. Мы получаем в наследие из прошлого всего лишь способ его конструировать, а не план, согласно которому будет строиться наше будущее.   Во-вторых, смысл настоящего определяется тем, в какой степени оно оказывается частью будущего, как развертывающегося во времени проекта, а не прошлого, как символа необратимости, которое повторяется раз за разом и нуждается в окончательном разрешении. Вовлеченность в повторение означает, что клиент пытается достичь удовлетворения неосуществимым путем, то есть решить прошлую задачу способами, которых больше не существует. Это напоминает желание надеть брюки, из которых давно и очевидно вырос. Чтобы повторения прекратились, нам нужно впустить в свою жизнь что то другое, пока еще не существующее, помня о том, что ничего лишнего появиться попросту не может, поскольку оно кажется таковым лишь до тех пор, пока картинка не станет полной, при взгляде на нее из будущего. Симптом остается “неизлечим”, если он мыслится как  наследием прошлого, и наоборот, избавление от него происходит путем включения его в смысловую парадигму будущего.   И наконец, в-третьих, будущее не выводимо из прошлого, поскольку течение времени прерывается в настоящем и стало быть этот разрыв, который необходимо преодолеть, создает освобождение от детерминизма, поскольку смысл истории определяется не ее началом, а тем местом, где она заканчивается. Будущее определяет значение того, что с нами происходит сейчас и это уже некотором образом устремлено в будущее и прописано там и ждет своего часа, чтобы явить себя в виде понимания. Поэтому мы ищем в будущем место тому, что переживаем сейчас как настоящее.        
Подробнее
Фокусы интервенции и ловушки терапевта в работе с зависимым клиентом
В данном тексте я предлагаю рассмотреть терапию зависимого клиента прежде всего как стратегическую работу со структурой характера, которая задает особый формат терапевтических отношений.       Не секрет, что важнейшим методологическим  инструментарием гештальт-подхода является поддержка процесса осознавания. В работе с зависимым клиентом мы прежде всего работаем с осознаванием самого факта зависимости. Нас ожидает неудача, если мы будем заходить со стороны “вредных последствий”, то есть апеллировать к здравому смыслу. Любой зависимый чаще всего знает о вредных последствиях аддиктивной реализации лучше любого специалиста, поскольку он сталкивается с ними “изнутри”. Козырем, бьющим любые доводы о вреде аддикции, оказывается уверенность в том, что это нанесение вреда в любой момент можно прекратить. Другими словами, зависимый уверен в том, что он контролирует потребление, тогда как на самом деле потребление контролирует его. Уверенность в контроле является реактивным образованием для защиты от переживания бессилия перед объектом аддикции, которое вытесняется в бессознательное. Соответственно, мы можем поддерживать осознавания потери контроля над аддиктивной реализацией. Для гештальт-подхода как экзистенциального метода психотерапии характерен акцент на ухудшении качества жизни, которое возникает при формировании ригидного способа регуляции эмоционального напряжения, который исключает возможность творческого приспособления и полноценного развития.   Отметим сразу, что терапия с зависимым клиентом является достаточно сложным мероприятием. В основном это связано с тем, что отношения с зависимым клиентом сильно угрожают устойчивости терапевтической идентичности. С чем это связано? Первая ловушка, в которую попадает терапевт заключается в том, что бессознательное бессилие клиента перед лицом аддиктивного поведения становится частью терапевтических отношений таким образом, что терапевт наделяется прямо противоположным качеством - всемогуществом. А именно - неоспоримой способностью “справиться” с зависимым поведение клиента таким образом, чтобы тот не принимал в этом какого-либо участия. Терапевт, который становится последней надеждой не только в глазах беспомощного клиента, но и сонма его многочисленных родственников, сталкивается с соблазном нарциссического вызова - сделать то, с чем не справились другие. Он теряет свою автономную позицию и начинает играть роль Спасателя в терминологии драматического треугольника. Разумеется, изначальная нарциссическая идеализация через некоторое время неизбежно сменяется обесцениванием, поскольку для зависимого клиента не меняется паттерн поведения и он может проявлять свою агрессию единственно доступным в данных условиях способом - через срыв и возвращение себе контроля за ситуацией. То есть, сначала терапевту отдается ответственность за трезвость, а потом она же пассивно-агрессивно себе присваивается. Победителем в такой игре остается, конечно же, аддикт.   Эти игры, в которые зависимый клиент вовлекает терапевта, разыгрываются на бессознательной сфере, в этом нет злого умысла. Клиент реализует с терапевтом зависимый паттерн поведения и либо преуспевает в нем (при бессознательной поддержке терапевта) и еще более укрепляется в своем неврозе, либо сталкивается с фрустрацией и приобретает возможность для изменений (если удерживается в терапии). Поэтому задача терапевта состоит в том, чтобы не вступить в бессознательный сговор с клиентом, поскольку каждый из нас имеет зависимый радикал, который реагирует на невербализованные клиентские послания.   Что делает зависимый клиент с терапевтом? Поскольку зависимость возникает как результат непереработанной сепарационной травмы, аддикт в терапевтических отношениях старается обрести утраченный (и никогда не имевший место быть) идеализированный материнский объект который будет удовлетворять его потребность во-первых, полностью, а во-вторых, в любое время. Собственно, объект аддикции (алкогольный, химический, любовный и любой другой) становится таковым, когда клиент научается с его помощью снижать невыносимую тревогу брошенности. Поэтому апелляция к вредным последствиям аддикции не обладает никаким референтным смыслом, поскольку потребление спасает от куда более тяжелого переживания абстиненции, то есть лишения и переживания оставленности. Это переживание связано с ранним детским опытом брошенности, когда собственных ресурсов явно недостаточно для того, чтобы успокаиваться. Зависимость таким образом является результатом фиксации на переживании пустоты и одиночества в отсутствии заботящегося объекта.   Таким образом, вторая ловушка терапевта заключается в том, что клиент предъявляет амбивалентное послание - с одной стороны, я хочу избавиться от объекта зависимости (поскольку по разным причинам он перестал выполнять адаптивную функцию), а с другой - я не хочу испытывать состояние абстиненции. И тогда, по сути, клиент предлагает терапевту стать на место объекта своей аддикции, заменить одни зависимые отношения на другие. Но для этого терапевту необходимо пожертвовать своими границами и гарантировать отсутствие страдания у клиента. В этом месте у терапевта может возникать сильный контрперенос - как же я могу быть жесток с этим милым человеком, который смотрит на меня глазами, полными мольбы и страдания. Если терапевт бессознательно выбирает позицию идеализированной матери, он тем самым поддерживает пограничное расщепление зависимого клиента, в котором тот не может выдерживать плохой объект и  справляться с чувствами, которые в этот момент возникают. Бессознательный запрос клиента и цели терапии находятся в двух противоположных местах и, соответственно, в позиции терапевта мы можем поддерживать только один вектор - или поддерживать расщепление, или стремиться к его интеграции путем увеличения переносимости “отщепленных” переживаний.   В отношениях с терапевтом как с идеализированной матерью клиент пытается организовать так называемое непосредственное удовлетворение потребности в привязанности (которая фрустрирована у зависимого). Клиент может требовать ясности, гарантий, доступности так, словно бы находится с терапевтом в слиянии и может пользоваться его ресурсами так, как ему заблагорассудится. Следование такому требованию приводит к потере терапевтической позиции. Терапевт может гарантировать клиенту только символическое удовлетворение в рамках сеттинга, который с одной стороны, предсказуем и надежен, а с другой, имеет границы. Сеттинг формирует промежуточное пространство, в котором клиент может получать частичное удовлетворение и тем самым, наращивать неспецифическую силу Эго, то есть устойчивость к переживанию тревоги. Создавая фрустрационное напряжение от того, что потребности не удовлетворяются “прямо сейчас”, терапевт обучает клиента саморегуляции, то есть оказывается “транзиторным” объектом между объектом аддикции и автономным существованием. Автономия здесь не подразумевает отсутствие нуждаемости и контрзависимость, она подчеркивает ценность выбора в способах удовлетворения потребностей.   Таким образом, работа с зависимым клиентом начинается с установления границ, поскольку зависимое расстройство имеет пограничную структуру. Под словом границы я имею в виду весь комплекс особых терапевтических отношений: автономная позиция терапевта, его способность выдерживать атаки клиента, чувствительность к контрпереносу, понимание логики развития зависимого паттерна. Клиент, требуя непосредственного удовлетворения, не может увидеть смысл терапевтической стратегии, и бунтует против того, что кажется ему вредным и бесполезным. Терапевт инвестирует в клиента свое понимание и свою устойчивость и тем самым поддерживает надежность отношений. Хороший объект для клиента должен появиться не вследствие разрушения плохого, когда терапевта уступает атакам и становится символической идеальной грудью. Этот исход поддерживает пограничное расщепление. В логике предлагаемых терапевтических отношений хороший объект появляется в результате того, что терапевт демонстрирует устойчивость и надежность и тем самым предлагает клиенту возможность контактировать со своими плохими частями, за которые, как он думает, его должны отвергать. Старый опыт отщепления и изоляции “плохого Я” переписывается новыми отношениями принятия и интеграции. На мой взгляд, описанная часть работы является самой важной, поскольку она создает рамку для дальнейшим мероприятий, которые являются чисто техническими, и включают в себя исследование телесного опыта, обнаружение фрустрированной потребности, фасилитация творческого, а не аддиктивного цикла контакта и так далее. Терапевт должен быть чувствителен к бессознательному запросу клиента, который тщательно скрывается за изощренными способами сохранить аддиктивный способ контактирования. Терапевт, в некотором смысле, является проводником для появления в поле отношений новых экзистенциальных ценностей, вокруг которых клиент может пересобирать свою идентичность. Зависимость это фиксация психического развития на этапе вынужденной привязанности, тогда как терапевтические отношения предлагают возможность снять процесс роста с паузы и поддерживать его интенцию в направлении свободного и творческого взаимодействия.            
Подробнее
1234
#автономия и зависимость
#нарциссизм
#идентичность
#константин логинов
#четвертыйдальневосточный
#коневских анна
#азовский интенсив 2017
#развитие личности
#третийдальневосточный
#Групповая терапия
#привязанность
#символизация
#галина каменецкая
#пятыйдальневосточный
#лакан
#федор коноров
#пограничная личность
#вебинар
#эмоциональная жизнь
#видеолекция
#психическое развитие
#Коктебельский интенсив-2017
#символическая функция
#кризисы и травмы
#катерина бай-балаева
#диалог
#эмоциональная зависимость
#динамическая концепция личности
#желание
#зависимость
#наздоровье
#тревога
#объектные отношения
#эссеистика
#ментализация
#пограничная ситуация
#панические атаки
#контакт
#экзистенциализм
#эссенциальная депрессия
#партнерские отношения
#проективная идентификация
#посттравматическое расстройство
#4-я ДВ конференция
#травматерапия
#неопределенность
#елена калитеевская
#психологические защиты
#Хеллингер
#осознавание
#стыд
#людмила тихонова
#5-я дв конференция
#Семейная терапия
#сновидения
#работа психотерапевта
#слияние
#мышление
#сеттинг
#кризис
#алкоголизм
#психические защиты
#переживания
#невротичность
#депрессия
#От автора
#теория Self
#хайдеггер
#леонид третьяк
#постмодерн
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#буддизм
#сепарация
#научпоп
#экзистнециализм
#Индивидуальное консультирование
#перенос и контрперенос
#свобода
#самость
#сухина светлана
#шизоидность
#денис копытов
#эдипальный конфликт
#контейнирование
#признание
#личная философия
#психоз
#Бахтин
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#теория поколений
#алла повереннова
#конкуренция
#Архив событий
#латыпов илья
#василий дагель
#Новости и события
#выбор
#время
#клод смаджа
#Другой
#завершение
#самооценка
#даниил хломов
#интроекция
#Тренинги и организационное консультирование
#евгения андреева
#психическая травма
#гештальт-лекторий
#семиотика
#Обучение
#анна федосова
#случай из практики
#галина елизарова
#невроз
#работа горя
#архив мероприятий
#юлия баскина
#Ссылки
#алекситимия
#елена косырева
#Мастерские
#эмоциональное выгорание
#привязанность и зависимость
#делез
#агрессия
#проекция
#костина елена
#онкология
#поржать
#меланхолия
#тренинги
#отношения
#теория поля
#полночные размышления
#расщепление
#Боуэн
#лекции интенсива
#полярности
#означающие
#дигитальные объекты
#оператуарное состояние
#психологические границы
#психотерапевтическая практика
#истерия
#шопоголизм
#владимир юшковский
все теги
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования