Психотический опыт
Когда поднимается вопрос о формах организации психической реальности, среди многочисленных вариантов ее структуры можно выделить две основные формы, расположенные на противоположных полюсах континуума. Речь идет о невротической и психотической организациях, причем эта формулировка предполагает отсутствие какого-либо понятия “психическое здоровье”, находящееся за пределами этой классификации. Все, что привычно относится к здоровой психике так или иначе организовано невротически и более или менее известно “изнутри”. Попробуем коснуться мало понимаемой из невротической модели области психотического опыта и опишем феномены, из которых он состоит.         Для Фрейда психотический опыт был прямо противоположен невротическому, в котором сильное Ego препятствует бессознательным проявлениям, формируя мощные репрессивные защиты от запретного возбуждения. Результатом работы этих защит становится материал вытеснения, который и определяет всю дальнейшую жизнь невротика, появляясь в ней в виде оговорок, сновидений, странных выборов и всего того, что создает дефицит осознавания и намекает на  существование еще одного уровня смыслов. Психотический опыт, напротив, организуется вокруг слабого Ego, которое не имеет возможности сопротивляться бессознательному, так, чтобы не быть заполненным его хаотическими проявлениями. Поэтому психотический клиент через расщепление и отрицание формирует ригидный, но хрупкий вариант идентичности, не предполагающий полисемантичности толкований, поскольку еще одна версия происходящего повергает психотика в хаос неопределенности и грозит исчезновением Ego. Если идентичность пограничной личности фрагментирована, то есть состоит из разрозненных и плохо связанных друг с другом, но устойчивых элементов, то идентичность психотика как будто бы держится на волевом усилии и все время нуждается в перепроверке.   Этот экзистенциальный ужас исчезновения более подробно описан в рамках теории объектных отношений, которая рассматривает психотический опыт как одну из незавершенных задач раннего развития. Выход из симбиотических отношений, когда мать и ребенок представляют из себя одно целое, возможен если только эти отношения дают ощущение безопасности и спокойствия. Если ребенок, пока еще не имеющий собственных механизмов для регуляции возбуждения, не получает успокоения от матери, он остается с ощущением того, что жизнь является опасным местом. Психотический клиент испытывает ужас распада связного Ego и это сильно отличается от страха поглощения или отвержения пограничного клиента, поскольку переживания последнего затрагивает вопросы отношений, а не существования. Можно сказать о том, что дальнейшая “взрослая” психотическая жизнь является компенсацией потери контакта с безопасной реальностью.   Конъюнктура психотического клиента состоит из раннего разочарования в способности реальности удовлетворить его потребности, которые, после череды отказов, приобретают форму зияющей пустоты. С одной стороны, это рождает ощущение того, что прореха никогда не сомкнется, с другой - что ненасыщаемая воронка может поглотить объекты любви и тогда они сами исчезнут. Такое переживание обращает стремление к родителям на себя, потому что тем самым психотик спасает реальность от уничтожения. Выбор развития происходит между аутизацией и попыткой встроиться в действительность. Для того, чтобы осуществить последнее, необходимо интроецировать опыт удовлетворяющих отношений, которые дают достаточно поддержки для развития. Психической реальностью становится то, что ранее было в отношениях. Можно сказать что психотик не находит свое место в происходящем.   Итак, всеобъемлющее ощущение внутренней пустоты является базовой компонентой психотического опыта. Это переживание хрупкости Эго, не имеющего устойчивой структуры и способного разрушиться под влиянием бессознательных аффектов ужаса, связывается с тотальным одиночеством, как отсутствием связей с человеческой реальностью. Последнюю мы можем рассматривать как общее семантическое пространство, для вхождение в которое необходимо обладать определенным набором кодировок, которые синхронизируют наше восприятие. Другими словами, пропуск в общую конвенциональную реальность опосредуется некоторым правилом для того, чтобы выделить из множества вариантов восприятия какой-то один. Невротическая организация начинается с момента инсталляции этой программы, когда во время эдипального конфликта отец устанавливает запрет и одновременно очерчивает пространство возможного.   Отцовская функция создает базовый фундамент смыслов, обладая которым, можно импровизировать и фальшивить, сохраняя при этом ощущение семантической принадлежности. Можно скользить вдоль привычных значений, держа перед глазами хлебные крошки для возвращения назад. Невротик при любом раскладе способен отыскать дорогу к символическому дому, который не знаком психотику. Психотик выпадает из ведущего и поэтому общедоступного семантического поля, поскольку у него отсутствует инсталляции оператора, который прописывает структуру символического порядка. Он лишается ощущения родства и не чувствует себя своим в окружении, в котором себя обнаруживает. Шизоидный опыт связан с отсутствием базовой безопасности, когда нет опоры на принадлежность. Поиск безопасности становится важнейшей задачей, без которой прочие способности оказываются нереализованными и поэтому психотический опыт это своеобразная остановка в движении к общности и разделенности.   Психотик формирует безопасность парадоксальным способом. Не имея возможности соотносить явление и символ так, как принято в окружающей реальности, к которой он не принадлежит в силу отсутствия этого понимания, психотик устанавливает это соответствие произвольным образом. Он пытается овладеть отсутствующей функцией и, таким образом, продуктивная симптоматика в виде бреда и галлюцинаций отражает эту попытку замещения. Несмотря на то, что психотические симптомы существенно дезорганизуют жизнь, они оказываются единственной формой контроля над реальностью, в которой психотик не укоренен. Бред это высказывание, которое обращено к отсутствующему символическому отцу и оно, как всякий символ, не является производным реальности, но наоборот, формирует ее и дает ей жизнь.   Включение в символическую реальность означает возможность быть услышанным, поскольку явление,стоящее за символом,будет распознано ее участниками предсказуемым образом. И если невротический клиент пребывает в символической реальности по умолчанию и поэтому способен играть с ее формой, то психотик стремиться схватить эту реальность и овладеть ею поймав в сети слов. Невротический субъект относится к символу так, как будто он имеет некоторое отношение к объекту, тогда как психотик - словно символ и есть объект. У невротика между самим собой и реальностью существует галлюцинаторная прослойка, которая, словно текстура, натянута на грубую и однозначную поверхность. Психотик прикован к этой поверхности и не имеет свободы отдаляться и приближаться к ней так, как ему заблагорассудится, он раб реального, он является частью пейзажа, он связан пуповиной с животным миром. Психотик стоит на фундаменте в то время как невротик парит в аэродинамической трубе над его поверхностью.   Символ обретает свое значение в референтном поле, один символ указывает на другой и место, в котором текстура прикрепляется к реальному, может спонтанно меняться. Есть мнение, что для психоза характерен хаос и отсутствие структуры, но можно сказать и обратное - психоз, что захваченность структурой. Невротический клиент способен допустить, что происходящее является частью его психической реальности, которая может меняться, если меняется определенная система отношений. Психотик уверен, что между его субъектностью и реальностью можно поставить знак равенства. Поэтому или реальность целиком управляет внутренней жизнью психотика, или наоборот, он способен воздействовать на нее напрямую, обращаясь с ней как с частью своего тела.     Психотический дискурс устроен очень просто, несмотря на то, что он может быть нашпигован фантастическим и неправдоподобными вещами. В отличии от невротического, в нем нет внутреннего пространства, которое содержит сомнение, релятивизм и двойственность. Психотик может испытывать амбивалетное отношение к объекту, однако он не способен иметь отношение к этому отношению, то есть, он не может быть тревожным или растерянным по этому поводу. Если психотик больше участвует в происходящем, то невротик больше участвует в отношении к этому участию.   В традиционном понимании психотик не видит разницы между объективной и психической реальностью. Если для невротика конфликт разворачивается внутри психики, то для психотической организации он вынесен на ее периферию и возникает там, где психическое формируется. Другими словами, Я психотика не имеет четких границ и поэтому психотической клиент может переживать себя с одной стороны, захваченным чем-то внешним, а с другой - исчезающим, не имеющим достаточных оснований для собственного бытия. Как будто бы в момент пробуждения реальность необходимо всякий раз конструировать заново, поскольку она не сохраняется в собранном виде.   Психотической пациент плохо понимает, как с собой обращаться. Словно бы инструкция по пользованию собой написана на неизвестном ему языке.  Все, что рождается в его теле, все его проживаемые феномены кажутся неестественными, поскольку формирование базовой безопасности включает в себя называние и определение. Недостаточно просто сотворить твердь и свет во тьме - после этого необходимо утвердить, что это хорошо. Без этого признания со стороны родителей, психотик ощущает себя чужим в собственном теле, оно кажется ему взятым напрокат. Психотик фундаментально не уверен в себе, потому что он изначально не подтвержден, и поэтому вынужден прикреплять себя к тому, что находится за пределами его психики. В результате этого психотик оказывается или тотально растерянным, или наоборот, слишком ясным, производящим впечатление, что у него отсутствует бессознательное, поскольку галлюцинаторной прослойка создается за счет высших психических защит, которые являются достоянием невротическое клиента.   Психотик с легкостью формирует новые парадоксальные заключения, идущие вразрез со здравым смыслом и не сомневается в их валидности, однако эта способность обусловлена потребностью в нахождении универсального значения, той точки, с которой начинается его личная история (включающая в себя и весь окружающий мир). Он озабочен поиском дна, поскольку все время тонет в неопределенности. Психотик создает собственную модель реальности и успокаивается в этом воображаемом порядке, тогда как развязывание психоза возникает вследствие обнаружения другого смысла и тогда психотический клиент оказывается затопленным не упорядоченный потоком хаотических значений.   Терапия психотического клиента выстраивается вокруг его способа совладания с реальностью, в которую он был приглашен, но с которой не был ознакомлен. Психотический дефект, который появляется на раннем этапе развития, невозможно отформатировать из взрослого состояния, однако вполне реально компенсировать его влияние с учетом того, какую функцию он выполняет. Поскольку психотический клиент более всего озабочен проблемой безопасности, которая нарушается в тот момент, когда он теряет контроль над тестированием реальности, работа может быть направлена на исследование того, как образуется его опыт. Другими словами, если психотик привычно обеспечивает безопасность, овладевая словами, которые связывают реальность, то другим источником успокоения может стать связывание сознания и тела. Символы создают контуры реальности, расшатывание которых чревато развязыванием психоза. Тело создает векторы движения в пределах этих границ. Мы не должны стараться затащить психотика в нашу реальность, но обучая его лучше ориентироваться в своей, тем самым можем способствовать символическому обмену между этими двумя измерениями.  
Подробнее
Запись вебинара "Нарциссизм"
Нарцисс это самовлюбленный эгоцентрист или человек, нуждающийся в любви? Как стоить отношения с нарциссом и как нарциссу строить отношения с самим собой?     В ходе вебинара касаемся следующих тем: что такое нарциссический характер происхождение нарциссизма: особенности процесса сепарации-индивидуации, регуляторная функция стыда, незавершенная задача развития, особенность объектных отношений феноменология нарциссической личности: расщепление, неспособность к эмпатической индивидуации, магическое мышление, гиперконтроль, нарциссическая травма, нарушение способности к ментализации качество отношений с нарциссической личностью и как в них выжить? ВАЖНО! Прокручиваем ползунок до синей горизонтальной черты вправо, запись началась до выхода в эфир  
Подробнее
Паническая атака - прореха в переживаниях
Паническая атака в психическом измерении проявляется в виде внезапной дезориентировки, как будто привычный поток жизни нарушается и человек обнаруживает себя находящимся в угрожающей и незнакомой обстановке, отрезанным от всего того, с чем он был ранее связан. Словно бы мир стремительно отдаляется и становится тусклым пятном на другом конце калейдоскопа. Паническая атака воспринимается как неожиданный разрыв питающей пуповины, отчего нарушаются естественным процессы поддержания жизнедеятельности. Место, куда переносит нас паническая атака подобно урагану из страны Оз, является безжизненным и пугающим и кажется, что его невозможно преодолеть, чтобы вернуться обратно. Это действительно ощущается как состояние интенсивного одиночества, как будто гравитация исчезла и всех людей разбросало по космосу. Феноменологический подход к пониманию панической атаки дает много интересного материала. Например, одной из форм катастрофических фантазий на острие приступа паники является переживание смерти или беспомощности. Тема смерти, как экзистенциальной драмы, в данном случае является линзой, с помощью которой можно рассмотреть имеющиеся, но привычно игнорируемые сложности жизненной ситуации. Переживание надвигающейся смерти в метафорической форме делает скрываемое более явным. Например, возможность умереть прямо сейчас часто сопряжена с сожалением о несбывшемся. Перспектива немедленной смерти сокращает время на размышления и конфронтирует с пугающей реальностью в которой жизнь уже прожита и в ней  действительно ничего не произойдет, если оставить все так как есть, без изменений.  Паническая атака это репетиция смерти, в которой происходит оценка текущего состояния жизни.   Симптоматика панической атаки очень хитро организована. С одной стороны, мы понимаем, что симптомокомплекс пароксизма тревоги в виде тахикардии, одышки, головокружения, дереализации и так далее, не связан с органическими изменениями и является следствием нарушения процесса переживаний. То есть симптомы паники это результат нарушенных отношений между организмом и средой и необходимо в главным образом обращать внимание на причину этих нарушений. А симптом должен выноситься за скобки. Но с другой стороны, выраженность симптома настолько велика и аффект так сильно заполняет психический аппарат, что основной задачей для испытывающего приступ паники является избавление от симптома, тогда как все остальное отходит на задний план. В этом состоит сложность переживания панической атаки. Насколько я знаю, еще никто не умирал непосредственно от приступа тахикардии, однако много несчастных случаев происходит при попытке справиться с паникой, то есть бороться с симптомом. Это фактически делает ситуацию безвыходной.        Как известно, в обычной жизни психические защиты надежно сохраняют стабильность нашего Эго. Мы справляемся с тревогой как вызовом новизне либо с помощью этих механизмов, либо развиваясь в направлении собственного страха. Иногда вызов ситуации бывает настолько мощным, что привычные механизмы не справляются с психическим возбуждением и покровы бессознательного срываются слишком резко. Паническая атака возникает как реакция на актуализацию бессознательного конфликта без возможности его пережить. Из-з этого возникает выраженный разрыв между интенсивностью телесного ответа и способностью его переработать с помощью психического аппарата. В этом проявляется еще одно катастрофическое переживание внутри паники - ощущение потери контроля над собственной жизнью. Как будто симптом становится демоном, нападающим из-за угла и эту внезапную атаку невозможно предугадать.          Паническая атака похожа на резкое расстройство адаптации, когда привычные способы ориентации внезапно перестают работать. Если движение из точки А в точку Б хорошо тем, что можно видеть хлебные крошки, по которым можно вернуться обратно, паническая атака это трансгрессия в Батаевском и Гарри Поттеровском понимании, буквально означающая перемещение за границу своих возможностей. Паническая атака предлагает попытку собраться заново на неопределенном пока основании, это приглашение замедлиться там, где спокойное течение переходит в вертикальную плоскость водопада.      Паническая атака, как и любой другой психический симптом, имеет не интрапсихическую, но интерпсихическую локализацию. Послание панической атаки состоит в том, что привычные механизмы совладания с тревогой оказываются несостоятельными со стратегической точки зрения; это тревожный звонок о том, что благодаря им для человека пропадает не только перспектива, но и опора. Другими словами, паническая атака подобно увеличительному стеклу более ясно демонстрирует продолжающуюся изоляцию и отчуждение человека от источника того, что его питает и поддерживает. Паническая атака в символическом виде является финальной точкой этого отчуждения, это краткое содержание последующих серий, если в жизни человека не произойдет качественных изменений.     В рамках панической атаки происходит тройное отчуждение симптома. Во-первых, движение от ситуации к симптому одностороннее и, подобно тому, как из тени невозможно получить изображение источника света, просто взглянув в обратном направлении, эту обусловленность очень трудно осознать. Во-вторых, непосредственное переживание симптома избегается вследствие его невыносимости, и, хотя в самой его глубине обнаруживается символический концентрат ежедневного страдания, рябь на поверхности мешает ясному видению. Паническая атака это телесная транскрипция Безымянного.  В-третьих, симптом замыкает реальность на субъекте и последний проваливается в свой персональный Ад, состоящий исключительно из собственных отражений.   И если смысл панической атаки в том, что она создает сужение, концентрацию событийности такой плотности, что справляться с этим можно только через телесное отреагирование,тогда задача терапевтической работы состоит в том, чтобы осуществить обратный процесс. А именно - расширить рамки переживаемого, привлечь в свидетели контекст, связать тревогу с обстоятельствами, семиотизировать тело, которое кричит тогда, когда отсутствует речь, сформировать отношение к тому, что на первый взгляд лишено всяческого смысла.     
Подробнее
"Динамическая Концепция Личности". День 3-й, нарциссический. Хабаровск, 2015 г.
Запись семинара "Динамическая концепция личности", Хабаровск, апрель 2015 г. Даниил Хломов - автор широко используемой в гештальт-терапии ДКЛ, директор долговременных обучающих программ "Московский Гештальт-институт (МГИ)", член профессионального совета и ведущий тренер МГИ, супервизор, сертифицированный гештальт-терапевт, держатель сертификата EAGT, Президент Ассоциации психологов-практиков, член Международной Ассоциации Групповой Психотерапии, член FORGE - международной тренерской федерации в области гештальт-терапии, член Совета Международной ассоциации развития гештальт-терапии (AAGT), постоянный тренер международных программ по гештальт-терапии (Германия, Франция, Великобритания, США) Организатор: Дальневосточное Гештальт Сообщество, https://www.facebook.com/gestalt.dv
Подробнее
Работа с посттравматическим состоянием. Клинический разбор
Мой интерес к работе с психической травмой в большей степени локализован в области  терапии посттравматического расстройства, то есть такого состояния, которое возникает в результате плохо прожитого травматического опыта. В данной статье описаны некоторые общие соображения по поводу терапии подобных состояний, выведенные через исследование клинического случая. Этиологически посттравматическое расстройство занимает срединное положение между острой травмой, полной затопляющих, недифференцированных аффектов и психическим истощением, оператуарным состоянием, при котором клиент отделяется от своих влечений. Поэтому симптомами посттравматического расстройства являются: потеря базовой безопасности как реакция на столкновение с невозможной ситуацией, угрожающей потерей целостности Я; фоновая тревога и недифференцированное соматическое напряжение; токсические эмоции в виде стыда и сниженной самооценки; склонность к навязчивому повторению как шанс прожить этот опыт по другому. Задачей в работе с ПТР является получение доступа к диссоциированным переживаниям в безопасной атмосфере терапевтических отношений и ассимиляция травматического опыта в более широком контексте ассоциативных связей. Для того, чтобы вытесненные аффекты могли занять свое место в опыте, их необходимо прожить. Интеграция осуществляется благодаря работе переживания, которая включает целостное соединение аффективных, сенсорных и когнитивных компонентов. При выраженной травме ПТР является важной остановкой на пути к психической смерти и предохранением психики от распада за счет сохранения редуцированной, но тем не менее целостности. Это пауза, которая предполагает усилия по поиску ресурсов для ассимиляции и более полной интеграции. Если рассматривать ПТР как результат блокировки переживания аффектов, тогда важным в работе становится обнаружение терапевта как Другого, который способен утешить. В работе клиент как бы одалживает у терапевта временно выключенную способность к самоутешению. Травмирование всегда происходит в одиночестве и тогда выходом из травмы становится перспектива диалога и разделения аффектов с кем-то. В ПТР клиент присутствует в виде рассказа, который ни к кому не адресован. Он рассказывает историю, которая не наполнена аффектами и поэтому в ней невозможно обнаружить самого клиента. Складывается ощущение, что он предлагает повествование о третьем персонаже. Совершенно непонятным остается то, какие ощущения и переживания могут быть у того, кто помещен в этот нарратив. Клиент смотрит на свою жизнь как бы со стороны. Если мы попробуем обнаружить клиента, то на его месте мы встретим человека, лишенного интереса к самому себе. Интенсивная базовая тревога не позволяет обращать внимание на сферы жизни, выходящие за пределы условий биологического выживания. Возможно, что ресурсом для пробуждения интереса к себе и является способность адресовать свою историю Другому. Однажды на прием обратился молодой человек 39 лет, страдающий психосоматическим расстройством в виде кардиалгий и головокружения. Указанные расстройства появились у него около 3-х лет назад после того, как его супруга, без объявления войны, ушла к другому человеку. В этом случае мы можем рассматривать в качестве травмы  нарушение в структуре значимых отношений, которое угрожает целостному представлению о себе и означает капитуляцию перед неизбежной ситуацией. Известно, что расставание произошло очень быстро, без выяснения отношения, таким образом травмирующее событие оказалось внезапным и неассимилированным. Со слов клиента он старательно избегал провления негативных эмоций, поскольку не хотел показывать окружающим своей печали, и поэтому негативная эмоциональная симптоматика быстро проявилась в виде позитивной соматической. С аналитической точки зрения можно рассматривать данные партнерские отношения как эмоционально зависимые, с плохо простроенными границами между партнерами, таким образом, что разрыв этой связи прошел не по границе двух субъективностей, а через вторжение в личное пространство клиента. Таким образом, потеря объекта привязанности воспринималась как потеря части самого себя, что привело к значительной либидинозной дезинвестиции Самости. Феноменологически клиент описывал потерю супруги не просто как потерю объекта, но как лучшей части себя, которая отвечает за креативность и возможность получать удовольствие. Супруга ушла и вместе с ней ушло желание жить. Травматический опыт здесь повторял историю преждевременной сепарации, когда ребенок без достаточно развитой автономии не способен интроецировать материнскую заботу о себе и все время нуждается в постороннем объекте для достраивания собственной идентичности. Работа с данным пациентом проходила в несколько этапов. Я думаю, что будет лучше, если под этапами будут пониматься фокусы работы, которые на всем протяжении терапевтических отношений сменяли друг друга не последовательно, а сочетались в произвольном порядке. Поскольку на первом месте в структуре ПТСР выступали психосоматические симптомы, работа вначале была направлена на осознавание дефицитарного характера жизни. Скука, в которой пребывал клиент, стала его второй кожей и в этом состоянии он или занимался механическими делами, не требующими эмоционального включения или испытывал тревогу и соматические симптомы, когда ее обнаруживал. На первом этапе работа была направлена на осознавание тотального контроля, который присутствовал в способе жизни клиента. Жизнь здесь и сейчас была для него совершенно не важной, поскольку ближайшее будущее всегда омрачалось ожиданием неминуемой катастрофы. Случайность становилась центром притяжения и поэтому существование делалось стерильным, как хирургический стол. Настоящее было подготовкой к трагическому будущему, поэтому его необходимо сделать безжизненным и неспособным породить угрозу. Работа была направлена на конфронтацию с эготическим способом построения контакта и обнаружением областей жизни, которые не могут быть взяты под контроль. Мы исследовали возможность доверять себе в ситуации неопределенности и получать удовольствие от способности принимать вызовы бытия. Следующим важным фокусом работы была линия заблокированных переживаний. Эти переживания были связаны с завершившимися отношениями. В самом начале работы было заметно, что клиент склонен подменять собственным желания конформными установками и испытывает трудности в проявлении агрессии. Так для него очень привычным оказывался полюс, связанный с пассивно- агрессивным паттерном поведения - он чувствовал грусть, обиду, считал себя несправедливо покинутым и даже его негодование по поводу коварства жены, которая ушла молча, оставалось запертым внутри. Интенсивность переживаний при этом была крайне незначительна - он переживал грусть "как бы", а злости не чувствовал вовсе. Следующим фокусом работы, логично вытекающим из предыдущего, была тема, связанная с трансферентными характеристиками клиента. Помимо ощуещния скуки и соматического контртрансфера, у меня возникали ощущения, которые можно было охарактеризовать в рамках феномена проективной идентификации - мне хотелось мстить за скуку. Подобные компоненты отношений были характерны и для отношений между клиентом и его супругой. Нашей задачей на этом этапе стала попытка обнаружить страсть клиента, форму его присутствия в своей собственной жизни. С точки зрения теории Self можно сказать, что клиент обладал ограниченным доступом к функции Id, стремясь сделать свою жизнь лишенной психического возбуждения, поскольку оно, будучи недифференцированным, усиливало соматические ответы и приводило усиление неприятных ощущений в области сердца. Мы работали в методе фокусирования, то есть клиент концентировался на телесных ощущениях, придавал им форму, давал названия и субъективную оценку, обращал внимание на их изменениях и таким образом развивал способность к эмоционально чувственному осознаванию. Это позволило сделать шаг за фасад соматического ответа и обнаруживать переживания и потребности, которые могли становиться источником для воодушевления. Можно сказать, что в переживании разрыва отношений клиент остановился на стадии гнева и бессилия, причем переживания гнева оставались для него недоступными. Также у клиента не было возможности перейти на следующую стадию переживания горя - он не чувствовал печали, говоря об этом чувстве как о том, что должно быть, но не ощущается. Таким образом ему была недоступна ассимиляция травматического опыта и одна из стратегий работы была направлена на исследование ценностей отношений и того, как именно изменилась жизнь после ухода жены. Эта тема оказалась очень плодотворной, поскольку помимо благодарности к жене и тому времени, пока они были вместе, она позволила сосредоточиться на текущих отношениях и занять в них более осознанную позицию. В заключение приведу описание небольшого куска терапевтической сессии, который на мой взгляд был очень важен для понимания того, как клиент не берет ответственность за свою жизнь, занимая зависимую позицию по отношению к терапевту. Мы остановились на метафоре текущей жизненной ситуации, которая выглядела следующим образом - клиент находится в тоннеле, из которого ведут два выхода. Моя интервенция заключалась в конфронтации с настойчивостью клиента к повторению и хождению по кругу. Я сказал о том, что все, о чем мы могли говорить здесь, уже сказано. На этом уровне выхода не существует. Я готов сколько угодно возвращаться и следовать за клиентом, но я не могу сделать шаг за него. Если бы я любил приврать, я бы написал, что в этом месте клиент заплакал и танцуя, ушел вдаль. Однако, вместо этого было просто долгое молчание и как мне показалось, клиент впервые испытал грусть как чувство, а не как символ переживания. Отчаяние, которое обладает исцеляющим потенциалом, поскольку отбирает надежду, что все однажды поменяется само собой. И тогда кризис из состояние тупика превращается в перспективу для развития.  
Подробнее
Дефицит ментализации
Ментализация это процесс, отвечающий за состояние репрезентаций, то есть того, как происходящее с нами получает свое представительство в психическом аппарате. При дефиците ментализации описываемые события либо не наполняются эмоциональным содержанием, либо наоборот, эмоциональным процессам не придается никакая концептуальная формула. В этом случае вспомнить, фактически означает прожить заново, потому что эмоциональный компонент деятельности существует только связанный с поведением и не имеет репрезентации в памяти. В противоположном варианте репрезентаций так много, что они не увязываются в целостную картину, создавая впечатление недостаточной ассимиляции происходящего.   Ментализация выполняет следующие важные функции. Во-первых, с помощью ментализации происходит связывание биологического и психического, то есть сведение телесных, эмоционально-чувственных и когнитивных измерений в одну целостную картину. “Ментализировать” фактически означает совершать работу по выделению фигуры осознанной потребности из недифференцированного фона  телесного возбуждения. Происходящее становится доступным для символизации (я понимаю, что со мной) и передачи этой информации другому (я могу о себе рассказать). Ментализация делает меня более ясным для себя самого и для другого.   Во-вторых, благодаря ментализации мы приходим к выводу, что другой человек имеет достаточно собственных оснований для поведения и его реальность может сильно отличаться от той, в которой привыкли находиться мы. Это снижает предубежденность в отношении другого и позволяет сохранять готовность встретиться с возможным в форме непривычного. Развитая ментализация сохраняет неопределенность в понимании Другого достаточной для того, чтобы перестать рассматривать собственные проекции как единственный ориентир в его внутреннем мире. Развитая ментализация поддерживает стабильность саморепрезентации, поскольку в этом случае становится вполне возможно подумать чужую мысль и затем вернуться к своим собственным.   Еще одна важная особенность ментализации - она признает необходимость Другого в качестве мета-потребности, которую невозможно удовлетворить до конца. Ментализация обращает внимание на то, что жажда признания со стороны Другого является движущей  силой всех наших желаний. Благодаря ментализации Другой способен выступать в качестве субъекта Я-Ты отношений, а не только быть функцией для снижения интенсивности влечений. Вокруг этой потребности организуется диалог, в том числе и как пространство для терапевтических изменений. Потому что самосознание является результатом взаимодействия.   При нарушении ментализации клиент останавливается в возможности говорить о своем состоянии. То есть, он страдает от того, что переживает тяжелые эмоции, но не может сделать шаг вперед и сделать заключение о том, из-за чего это происходит. Погружается в переживания, не имея возможности их назвать и тем самым присвоить, ввести этот элемент жизни в психическую реальность. В результате он как будто оказывается на необитаемом острове, не помня, откуда он пришел и куда направляется. Эта растерянность, эта прореха в созидании собственной жизни, является наиболее мучительной компонентой переживаний, поскольку любую трудность легче пережить, помещая ее в контекст общей жизненной ситуации. Итак, растерянность, возникающая из непонимания того, что происходит,  как увеличительное стекло многократно усиливает страдание. Второй важной составляющей является переживание одиночества.   Под одиночеством здесь имеется в виду переживание эмоциональной недоступности себя для другого и наоборот. Это выражается в невозможности поверить в то, что терапевт действительно может сочувствовать и поэтому его поведение излишне рационализируется. Например, фразы “ты говоришь это всем” или “ты говоришь только потому, что не желаешь причинять мне страдание правдой” содержат в себе и высокую потребность в заботе и интенсивное сопротивление этому обнаружению. Складывается впечатление, что клиент сильно сдерживает в себе потребность в другом, потому что в глубине своего естества не верит в отклик с той стороны. Таким образом, становится непонятно как то, из-за чего происходит страдание, так и то, что будет полезным для исцеления. И  переживания закрываются двойной печатью.   Клиент легко соглашается с тем, что соотносится с хорошо освоенным полюсом собственной неполноценности и испытывает трудности в ассимиляции опыта, подтверждающим его значимость для другого. Он исключает себя из пространства диалога так, как будто совместная деятельность невозможна и ничего не происходит “между”. Он объясняет происходящее или тем, что во всем виноват сам или тем, что другой имеет подозрительные мотивы, которым нельзя доверять. Соответственно, страдание, которое распознается, почти невозможно развернуть наружу, в просьбу о поддержке. Другими словами, для того, чтобы узнать себя, необходимо попасть в отношения - видеть себя глазами другого и тем самым видеть другого как “себя”.   Отсутствие диалога приводит к невозможности обмена репрезентациями между   терапевтом и клиентом, когда последний не способен увидеть себя как элемент чужого восприятия и интегрировать эту перспективу в собственное представление о себе. Дефицит ментализации формирует серьезные трудности в течении терапевтического процесса, поскольку клиент “отказывается” интроецировать даже не столько репрезентацию, сколько паттерн эмоционально более богатых отношений. Доступ к собственной психической реальности формируется через разделение ее с другим, иначе существует возможность навсегда остаться в своей болезненной версии происходящего. Поскольку интерес терапевта воспринимается как издевательство, а его выжидательная позиция - как избегание.   Можно предположить, что подобное ощущение является результатом более раннего опыта, в котором произошла фиксация на дефицитарном аспекте объектных отношений. Нарушение ментализации возникают вследствие ненадежной привязанности. Значимый взрослый, недостаточно внимательный к эмоциональным потребностям ребенка, лишает его его возможности комфортно присутствовать в своем внутреннем пространстве, тем самым делая это место пустым и пугающим. Ребенок воспринимает отвергающее поведение родителя как следствие того, что он сам является плохим и эта атрибуция остается единственной и непоколебимой. Недостаточное контейнирование отрицательных аффектов со стороны взрослого в дальнейшем приводит к тому, что повзрослевший ребенок обучается их игнорировать, а не переживать. Таким образом, пугающее измерение эмоций становится стерильным, функционирующим в строго среднем диапазоне.  Ментализация начинает с отсутствия границ между фантазиями и реальностью у ребенка и заканчивается слишком жесткими границами между фантазиями партнеров по диалогу, когда во внутренний мир ничего не способно проникнуть извне.   “Когда я чувствую, что ты можешь проникнуть в мой внутренний мир, я чувствую тошноту” - так может говорит клиент, ощущая опасное приближение другого. Отвращение в данном случае является более архаическим чувством, чем стыд, который регулирует возбуждение, когда что то становится явным для взгляда другого. Стыд возникает на границе взглядов, тогда как отвращение символизирует нарушение границ, проникновение под кожу, извлечение ужасного, когда не только другому, но и мне самому становится ясным то, что так долго удерживалось. В этом состоянии клиент ощущает свое внутренне пространство как ядовитое и пугающее. В его фантазиях терапевтические отношения пронизаны отвращением к нему и любые действия терапевта объясняются исходя из этой перспективы.   Можно предложить такую метафору: при нарушении ментализация мембрана, которая поддерживает разницу в психическом содержании внутреннего и внешнего мира, практически перестает функционировать и тогда их составы перемешиваются, становятся эквивалентными друг другу. В начале функцию подобной мембраны выполняет опекающий взрослый, который может или отражать аффект ребенка без изменений (например, впадая в ярость), или защищаться от него. И то и другое является вредным, делая реальность эквивалентной аффекту или замыкая аффект во внутреннем пространстве. Ментализация развивается благодаря способности родителя к хорошему контейнированию, то есть изменению аффекта и его символической переработке. Если родитель вместо адекватного отражения ощущений ребенка возвращает ему свои собственные реакции, тогда это формирует в последнем разрывы в идентичности, несоответствие между состоянием и его символом. Это приводит к нарастанию уровня тревоги как неспособности доверять собственным ощущениям.   В клинической практике нарушение ментализации часто встречается в форме пограничного личностного расстройства, постттавматического состояния, психосоматических заболеваний, эссенциальной депрессии. Дефицит метализации способствует формированию отношений зависимого спектра, при котором опыт заботы о себе, достраивающий собственную идентичность, располагается в другом человеке и не может быть окончательно присвоен. В этом случае контейнирование, как функция опекуна, не становится ментализацией, как собственной способностью к самоуспокоению. Вместо этого также не простраивается граница, но уже не между внешним и внутренним, а между собой и другим. В результате, Другой имеет власть над моими чувствами и наоборот, я ответственен за то, что происходит с ним. Переживания как будто существуют как предмет мебели, которыми можно манипулировать за пределами тела. В этом месте или контроль за переживаниями теряется или появляется власть контролировать переживания другого.   Другая метафора: до тех пор, пока клиент не способен доверить свою игру в “Я -плохой” другому человеку, он будет неспособен перекинуть мостик через пропасть между собственным воображением и воображением другого, которое обладает корригирующим потенциалом. Ментализация поддерживает баланс между следующими состояниями: когда между психической и фактической реальностью границ нет совсем и когда границы абсолютно непроницаемы; ментализация делает психическую реальность имеющей отношение к реальности фактической, но не определяемой ею полностью.   Открытость психической реальности к воздействию снаружи приводит к нереалистическим ожиданиям в отношении терапии. Клиент желает от своего терапевта немедленного утешения, тогда как последний, являясь фигурой переходного пространства, может утешать только символически. То есть находиться рядом с клиентом в тот момент, когда он переживает и приглашать его не только испытывать аффект, но и говорить о нем. Задача терапевта в том, чтобы не впадать в психоз клиента, сохранять трезвость тогда, когда от него ждут поддержки в отреагировании. Терапевт приглашает клиента в метапозицию по отношению к происходящему, делая его своеобразным “третьим” в диалоге, тем, кто наблюдает за взаимодействием двух.   Рискну предположить, что терапия так или иначе направлена на восстановление функции ментализации, которая в какой то период времени была локально потеряна, но эхо подобного срыва звучит в жизни клиента до сих пор. Когда мать хронически не угадывает потребности ребенка, то это фиксируется не как сложность матери, которая не способна на эмпатию, а как проблема ребенка, который не заслуживает хорошего отношения. Ментализация не справляется со своей работой, а именно - разделить мотив и результат -  просто потому, что на этом этапе развития подобная задача оказывается слишком сложной. Но искажение идентичности сохраняется и в дальнейшем приводит к разным специфическим механизмам для ее компенсации. Например, личность формирует параноидную установку и начинает нападать и обвинять вместо того, чтобы признавать нужду и просить. В данном случае ментализация отвечает на вопрос - какой я в контакте с Другим сейчас?     Если однажды срыв ментализации приводит к ощущению себя жалким, ненужным и никчемным, то есть к таким переживаниям, которые маркируют невозможность хорошей привязанности и угрожают изоляцией, то в терапии клиент пытается ответить на вопрос -  как я сейчас могу регулировать отношения и получать от них удовлетворение? В этом месте для настройки ментализации хорошо подходит феноменологическая редукция, а именно, вынесение за скобки всего предыдущего опыта, ожиданий, обобщений и так далее. Остаются только я, ты и какой-то очень конкретный процесс между, который поддерживает взаимодействие и, таким образом, признание. Таким образом, глобальная задача по изменению саморепрезенаций решается очень маленькими шажками. Разумеется, восстановление способности к ментализации в терапевтических отношениях является первым этапом работы, за которым дальше следует признание реальности где с одной стороны, любви от родителей было достаточно для выживания, а с другой - ее кажущийся дефицит можно оплакать и жить дальше.   Следует признать, что провал в ментализации может случаться и со стороны терапевта.  Такое случается, когда клиент атакует мощными проективными идентификациями и реальность терапевта, в которой он является поддерживающим и присутствующим для, теряет свое основание.   В этом случае мы можем говорить о потере терапевтической позиции. Это  нарушает равные Я-Ты отношения и делает терапевта внешним экспертом по внутреннему миру клиента, без опоры на опыт происходящего с ним. Эта ситуация избегания терапевтом собственных сложных переживаний тем не менее может быть полезна с точки зрения исследования процессов, предшествующих подобному состоянию.   Развитая ментализация у терапевта поддерживает напряжение интереса к клиенту, поскольку говорит о том, что опыт нельзя символизировать окончательно, так, чтобы в нем не осталось загадки. Что всегда остается некоторая тайна, которая будет доступна только клиенту и ему никогда не получится сказать: “ну вот, теперь я понял тебя до конца”. Можно сказать, что терапевическая работа происходит где-то посредине между двумя субъективностями -  терапевт искажает эмоциональный опыт клиента для того, чтобы дать возможность в этом разрыве между “моим” и “не моим” развернуться новым перспективам осознавания; однако делает это в рамках диалога, который поддерживает связность контакта.     Обобщая вышесказанное, можно сделать вывод о том, что дефицит ментализации возникает в  виде нарастания аффекта при угрозе текущей и значимой привязанности. Когда отношения по каким то причинам становятся слишком опасными в плане сохранения собственных границ, тогда сбой в ментализации останавливает надвигающуюся катастрофу. Благодаря этому человек как бы сохраняет себя в шизоидном домике, защищаясь, тем самым, от исчезновения в присутствии Другого. Дефицит ментализации становится способом остановить пугающую динамику отношений, поскольку в этом случае аффект изолируется от переживаний и, не смотря на бурные проявления, не приводит к появлению угрожающего опыта. Нарушение ментализация, как способности пробрасывать мостик между собой и Другим, становится формой побега  из отношений, если диалог нельзя прекратить физически. Дефицит ментализации является проявлением нежелания что-либо решать прямо сейчас посредством лишения себя инструментария для подобного решений.  
Подробнее
Хломов Даниил, семинар "Динамическая Концепция Личности". День второй, невротический. Хабаровск, 2015 г.
Запись семинара "Динамическая концепция личности", Хабаровск, апрель 2015 г. Даниил Хломов - автор широко используемой в гештальт-терапии ДКЛ, директор долговременных обучающих программ "Московский Гештальт-институт (МГИ)", член профессионального совета и ведущий тренер МГИ, супервизор, сертифицированный гештальт-терапевт, держатель сертификата EAGT, Президент Ассоциации психологов-практиков, член Международной Ассоциации Групповой Психотерапии, член FORGE - международной тренерской федерации в области гештальт-терапии, член Совета Международной ассоциации развития гештальт-терапии (AAGT), постоянный тренер международных программ по гештальт-терапии (Германия, Франция, Великобритания, США) Оператор: Павел Белых, http://vk.com/id40305683 Организатор: Дальневосточное Гештальт Сообщество, https://www.facebook.com/gestalt.dv
Подробнее
Хломов Даниил, семинар "Динамическая Концепция Личности". День первый, шизоидный. Хабаровск, 2015 г.
Запись семинара "Динамическая концепция личности", Хабаровск, апрель 2015 г. Даниил Хломов - автор широко используемой в гештальт-терапии ДКЛ, директор долговременных обучающих программ "Московский Гештальт-институт (МГИ)", член профессионального совета и ведущий тренер МГИ, супервизор, сертифицированный гештальт-терапевт, держатель сертификата EAGT, Президент Ассоциации психологов-практиков, член Международной Ассоциации Групповой Психотерапии, член FORGE - международной тренерской федерации в области гештальт-терапии, член Совета Международной ассоциации развития гештальт-терапии (AAGT), постоянный тренер международных программ по гештальт-терапии (Германия, Франция, Великобритания, США) Организатор: Дальневосточное Гештальт Сообщество, https://www.facebook.com/gestalt.dv  
Подробнее
Терапия пограничного клиента
Пограничный клиент приходит на терапию с запросом, который невозможно удовлетворить в той форме, в которой он предъявляется. Пограничный клиент не стремиться к целостности (которая является ценностью для терапевта), а регрессирует к формату ранних отношений и поддерживает в них свою расщепленность. Делает терапевта крайне несвободным, поскольку сам не может свою свободу переносить. Терапевтические отношения, в которых терапевту необходимо контейнировать расщепленные части и быть на шаг впереди клиентского опыта осознавания, хорошо этому способствуют в самом начале терапии. Пограничник хочет вернуться в то место, где он потерял способность принадлежать самому себе для того, чтобы наказать за это или отобрать то, чего был лишен. Пограничный клиент желает эксплуатировать терапевта, поглощая его, а не пользоваться им на границе контакта. Поэтому вместо того, чтобы выстраивать более реалистичные отношения, существует большой соблазн поддерживать это примитивное взаимодействие, опасаясь агрессивных реакций пограничника на любое изменение установленных порядков. Пограничный клиент в еще больше степени, чем невротический будет стремиться закрепить свой способ манипулирования реальностью. Терапевтический альянс в большей степени базируется на стабилизации, чем на возможности желательных изменений. В некоторых случаях терапевтические отношения с пограничным клиентом могут в еще большей степени зафиксировать его патологический опыт переживания своей отдельности и невозможности присутствия рядом с кем-то. Например, когда терапевт реагирует на проективные идентификации и возвращает клиенту его “сырой” эмоциональный материал, тем самым отвергая его способ установления отношений, действуя слишком прямолинейно. Это происходит при слишком быстром отделении от клиента и выстраиванию границ, к которым ему еще не получается приблизиться. Если интерпретировать пограничного клиента как невротического это фактически ставит род угрозу существования отлаженной системы по изоляции непереносимых аффектов и приводит к ретравматизации. Запрос пограничного клиента который не звучит но имплицитно содержится во всех посланиях к терапевту можно сформулировать так - будь терпелив ко мне, мне необходимо наблюдать опыт устойчивости, противоположный отвержению, в котором я потерял часть своих эмоций. Попробуй обуздать мою противоречивость на более высоком уровне абстрагирования, который мне недоступен, но к которому я стремлюсь. Таким образом, задача по интеграции переформулируется в соответствии с тем, что непосредственно происходит на терапии, а именно - необходимо опознать ресурсы, которые присутствуют в реальном контакте, с реальным терапевтом. Если пользоваться метафорой ментального метаболизма, то пограничный клиент насыщается очень быстро, не разбирая вкуса, не разжевывая пищу, стремясь только лишь наполнить себя объемом. Пограничный клиент жаден до любых проявлений человечности, но не может долго находиться в контакте, поскольку не обладает опытом длительных отношений, в которых можно не торопиться, в которых есть возможность ощутить более тонкие нюансы коммуникации вместо одной доступной - хватай и беги. Другими словами, фрустрация привычного способа получения признания с одной стороны угрожает терапевтическому альянсу, а с другой стороны - разворачивает пограничного клиента к иному формату отношений. Формату отношений, более похожему на ту реальность, в которой ему необходимо закрепиться. Можно сказать, что пограничный клиент обретает власть над ситуацией, поглощая репрезентацию объекта своего интереса и выстраивая отношения с этим интроецированным образом.  В результате, жизнь может уйти далеко вперед, но пограничник словно бы не замечает этих изменений, поддерживая динамику “внутренних” переживаний, которые не могут быть размещены снаружи, поскольку давно потеряли актуальность. Попытка навязать терапевту определенную роль в соответствии с некоторыми ожиданиями является необходимым этапом в развитии терапевтических отношений и тем вектором, который определяет направление их развития - от защитных трансакций к реальным взаимодействиям, обладающим потенциалом изменений. Таким образом, в терапии пограничных клиентов мы можем наблюдать две противоположные тенденции. С одной стороны, пограничный клиент в еще более выраженной степени, чем невротический, не желает меняться. И большая часть его экспрессии в терапии направлена именно на это, на стремление захватить терапевта в плен и удерживать его на своей территории. Поддержка его в этом желании фактически означает ретравматизацию в тот момент, когда терапевт сам рано или поздно теряет возможность тестировать реальность и пытается стать родителем несуществующему уже ребенку. Однако, стремительное выстраивание границ может быть расценено как отвержение. Поэтому, важно как фрустрировать стремительность пограничника в стирании границ, так и потом поддерживать его в этой фрустрации, не давай развернуться противоположному полюсу слияние - отвержению и обесцениванию. Поддержкой как раз и является обращать внимание на то, что в актуальных отношениях не похоже на фантазии и не соответствует ожиданиям, но тем не менее существует и может быть ассимилировано как опыт - очень небольшой, может быть не слишком ценный, не такой интересный, как хотелось бы, но тем не менее состоявшийся. Ухудшение в ходе терапии часто может приводить к растерянности терапевта. Однако, в отношении пограничного клиента, подобное ухудшение свидетельствует скорее о правильно выбранной тактике. Дело в том, что отщепленные и игнорируемые элементы идентичности нуждаются в актуализации перед тем, как они будут интегрированы в структуру актуальных отношений. Интрапсихический конфликт, отделенный от породившей его системы отношений и ставший достаточно автономным для того, чтобы избегать проверки реальностью, необходимо вновь сделать фигурой межличностного взаимодействия. Это необходимо для того, чтобы перенести стоящую за ним потребность в настоящее, поскольку в нем есть возможность для ее удовлетворения. Другими словами, взрослый пограничный клиент не нуждается в матери, которая сейчас делала бы то, что не смогла сделать тогда; он нуждается в гармоничном, целостном ощущении себя, которое является результатом поддерживающих и развивающих отношений. Прошлого не вернешь, это верно, как не вернешь и оставленныхе в нем возможностей. Но также верно и то, что пограничный клиент на самом в этом не нуждается. Ощущения собственной целостности, о которых мы говорили, могут быть результатом отношений в терапии. В начале терапии пограничный клиент мало контактирует с собой, вместо этого активно включается в манипулирование другими людьми, и терапевтом в том числе, поскольку с его точки зрения, демонстрация экспрессии требует определенной подготовки среды. Окружающие подобны оберточному материалу, которым пограничник окружает свою хрупкую натуру, и они необходимы лишь для того, чтобы он смог почувствовать себя в безопасности. Пограничный клиент обретает некую завершенность в зависимости и тем самым укрепляет невозможность опираться на самого себя. Окружающие делают для пограничника очень важную вещь, а именно - подтверждают его существование в качестве важного и значимого объекта их реальности и, соответственно, через это гарантируют некоторое постоянство его внутреннего мира. Невротический уровень развития предполагает наличие стабильного позитивного образа Я - мне хорошо одному, но в отношениях может быть лучше.  Для пограничного клиента этот позитивный образ возникает только внутри отношений и по выходу из них как будто бы утрачивается - мне хорошо только в отношениях, без них я не чувствую себя живым. Поэтому постоянство образа обеспечивается необходимостью быть в слиянии. Самый большой вопрос для пограничного клиента - как сделать для себя то, что я хочу, но не получаю от других? Как стать для самого себя неким внешним наблюдателем, который бы посмотрел на дело рук своих, и сказал, что это хорошо? Пограничный клиент мастерски игнорирует чужие границы, при это очень трепетно относясь к своим. Разумеется, это происходит из-за ощущения повышенной ранимости, желанием залезть другому под кожу так, чтобы не было возможности отказаться окружить его своей телесностью. Однако, если такая штука происходит с не сильно нарушенным партнером, его иммунный ответ рано или поздно приводит к предсказуемому отторжению. Итак, слабость пограничного клиента - неуверенность в себе на онтологическом уровне. Для пограничного клиента понимание того, что истина находится где-то посередине является очень умозрительной штукой. Скорее, он живет сразу в двух измерениях, которые находятся вокруг этого “посередине” и благодаря силам взаимотталкивания, не позволяют друг другу перемешаться, уравнивая противоречивость противоположных посланий. С одной стороны, пограничный клиент для терапевта является очень большой фигурой, которая может нанести вред своими разрушительными аффектами, а у терапевта нет возможности этому сопротивляться и обладать собственными реакциями на происходящее. С другой стороны, пограничный клиент оказывается для терапевта настолько малой фигурой, что она не может претендовать на адекватное восприятие; она величина настолько мелкая, что утрачивает любую власть в терапевтической ситуации. Недостижимая истина в центре - и терапевт и клиент являются равноправными участниками взаимодействия, что сильно снижает интенсивность переживаемых эмоций вины и стыда со стороны пограничника. Этот момент важно учитывать, потому что подобное расщепленное видение терапевтической ситуации приводит к тому, что пограничный клиент, опираясь на свою субъективную реальность, перестает видеть терапевта гарантом своей безопасности. По сути, большая часть работы с пограничным клиентом происходит в фоне, а именно в изменении эмоциональной окраски текущих отношений с терапевтом. Пограничник интернализирует объектные отношения с терапевтом, в которых он чувствует себя в достаточной степени признанным для того, чтобы перестать фрагментировать свою самость. Длительность терапевтических отношений позволяет обрести постоянство уже не в форме закрепленного поведения, а в постоянстве процесса - за всем многообразием экспрессии находится один и тот же человек. Текущая парадигма бытия в мире замещает собой предыдущий опыт, в котором отношения делились на отдельные части, потому что хорошая часть не может существовать рядом с плохой и какой то из них приходилось удаляться на задворки бессознательного. Способность тестировать реальность коррелирует с возможностью опираться на целостный опыт, чем меньше клиент способен замечать в себе, тем больше он заселяет реальность своими отторгнутыми частями. Критерий успешности терапии - развитие наблюдающего Эго. Пограничный клиент находится в потоке переживаний, которые расцениваются им как Эго-синтонные, то есть он слит со своими драйвами, не имея возможности дать им оценку, соотнести с внутренними инстанциями или реальностью. Пограничный клиент злится, не имея возможности посмотреть на свою злость как бы со стороны или идеализирует, рассматривая подобное состояние как единственно возможное в данный момент. Поэтому любые попытки обратить его внимание к тому, что собственно происходит, в начале терапии приводят к вспышкам ярости, как будто он опасается любой паузы, возникающей внутри процедуры мгновенного отреагирования. Подобная ярость это реакция на ощущение беспомощности, которая требует немедленного действия для заполнения пустоты. Попытка назвать происходящее, осознать и символизировать, воспринимается как нападение, лучшей защитой от которого является разрыв дистанции, обесценивание и уничтожение терапевта. Поэтому когда пограничный клиент начинает говорить о том, что он делает, включая это действие в более широкий символический порядок - например, я действительно нападаю на тебя, потому что обычно делаю так со всеми мужчинами, которые не занимаются со мной сексом - это является признаком начинающейся интеграции. При которой поведение сейчас не является случайным или спонтанным, а динамически отражает присущую внутреннюю логику. Это важное приобретение, поскольку для пограничного клиента характерна утрата целостного и непрерывного восприятия своей личности. Вместо этого он мечется между различными плохо соотносящимися друг с другом состояниями, захваченный ими и не способный контролировать их смену. Пограничный клиент обучается узнавать в отдельных фрагментах своей экспресии что-то общее, преодолевая потребность отказаться от части травматического опыта. В этом смысле субъективным критерием положительной динамики в терапии будет служить способность пограничника овладевать своими драйвами, ориентироваться в них и сохранять стабильность эмоционального состояния, без переживания захваченности и растерянности. Пограничная личность в какой то мере теряет возможность находиться в паузе между стимулом и реакцией. В ходе терапии мы можем наблюдать как подобные клиенты замедляются и лучше выдерживают неопределенность, поскольку подобная стремительность характерна для высокого уровня тревоги. Критерием правильного направления в терапии  является возрастание конгруэнтности пограничных клиентов, при котором они начинают в большей степени принимать во внимание реальность контакта, нежели по прежнему действовать так, будто другой личности просто не существует. Подобная особенность вытекает из феноменологии пограничников, которые не тестируют межличностные границы, буду уверенными в том, что и так знают, что происходит в чужой голове. Отсюда обращение с терапевтом, как с собственной рукой, у которой конечно же глупо спрашивать, как она себя чувствует, перед тем, как выдавить ей зубную пасту. Бывает трогательно наблюдать, как через некоторое немалое время после начала терапии пограничник натыкается на границы терапевта и мягко отступает назад, возвращаясь в свои, а не стараясь сделать их общими. Пограничный клиент большую часть времени находится в контакте не с реальным терапевтом, а со своим фрагментированными частями, с которыми он проективно идентифицируется. То есть, исследует и обосновывает свой гнев, провоцируя терапевта на переживание подобных эмоций. На начальной стадии терапии попытка терапевта выйти из-за проекций и продемонстрировать себя настоящего часто приводит к ярости со стороны пограничника, поскольку для него и так происходит слишком много. По большому счету, ему необходимо напугать терапевта для того, чтобы обосновать этот способ искоренения из себя негативных аффектов. Пограничный клиент должен встретится со своими отвергаемыми частями без ощущения того, что они ужасны и задача терапевта во многом определяется необходимостью терпеть их отыгрывание на себе. Метафорически терапевтическую стратегию можно проиллюстрировать отношениями Красавицы и Чудовища, когда последний сначала проверяет свою первоначальную гипотезу (я ужасен и отвратителен), а затем принимает себя в качестве нерасщепленного, целостного образа. Происходит возвращение себе и интеграция отрицаемых частей на качественно ином уровне абстрагирования, на котором существует большее количество оттенков и нюансов отношений. Незавершенная задача развития, которая ставится перед пограничным клиентом в процессе терапии, заключается в преодолении страха перед автономией. Травма плохой сепарации, после которой у пограничника возникает ощущение, что его собственных ресурсов явно недостаточно для того, чтобы чуть более успешно выживать, приводит к зависимости от других и необходимости ими манипулировать. Соответственно, в терапии мы можем фрустрировать манипулятивность и поддерживать активность в обретении самостоятельности. В терапии пограничная личность простраивает внутренние границы через внешние, в пространстве терапевтических отношений. Младенец переживает катастрофу, когда ему необходимо определять границы своего тела. Для успешного выполнения этой задачи, ему необходимы родительские объятия, которые, сужают угрожающее пространство и делают его поддерживающим, то есть создают некую внешнюю структуру, которая затем интроецируется в виде внутренних опор. Внутренние опоры это некий фундамент из ощущений безопасности и принятия, которые позволяют предъявлять себя среде в поисках необходимого ресурса для развития. Пограничный клиент просит - у меня не получается установить с тобой контакт способом отличным от того, каким я сейчас пользуюсь, поэтому позволь мне продолжать; когда я тебя пугаю, не мог бы ты ещё немного побыть испуганным, а не сразу становится неуязвимым в своей безупречности; мне так не хватает твоих живых человеческих реакций на меня, что я сам теряю ощущение жизни, вытерпи ещё немного того, что идёт в проективной части моей идентичности. Какими качествами должен обладать  терапевт, работающий с пограничными клиентами? Мне кажется, достаточно ясно демонстрирующий, каким можно интегрировать полярные состояния. Например, необходимо быть очень настойчивым и последовательным в плане установления внешних границ и при этом максимально недирективным в ситуациях проявления клиентской индивидуальности. Сохранять постоянство привязанности в ответ на агрессию. Быть достаточно терпеливым и устойчивым. Для пограничного клиента очень сложно о чем то просить, поскольку в просьбе всегда присутствует риск отказа. Этот риск связан с якобы следующим за отказом катастрофическим переживанием отвержения и утраты отношений. Поэтому пограничник организует контакт таким образом, что ему приходится требовать, а не просить. То есть он так формирует условия отношений, что в их пределах как будто бы получает право немедленного и безапеляционного удовлетвория своей нужды. И когда такое происходит, а происходит это очень часто, сам в свою очередь  отвергает и уходит первый, громко хлопая дверью. Целое искусство связано с обращением с некоторыми допусками, которые пограничному клиенту кажутся очевидными и фундаментальными. Например, пограничник может считать, что терапевт видит его насквозь и если не реагирует на едва им самим ощущаемую боль, значит он черствый и бездушный. Вообще же пограничному клиенту очень сложно легализовать свои переживания  как феномен контакта, имеющему отношение к тому, что происходит у него с терапевтом. Чаще он либо считает свои переживания следствием терапевтической манипуляции либо вообще не нуждается в терапевте, довольствуясь контактом со своими проекциями. Поэтому разочарование в подобном способе взаимодействия обладает мощным терапевтическим эффектом. Но чаще оно приводит к тому, что пограничный клиент завершает терапию, поскольку ему не помогают так, как хотелось бы. В ходе работы терапевт сначала принимает все, что демонстрирует пациент, не делая акцент на отдельном переживании или истории. Этот этап своеобразная проверка терапевта на прочность - насколько он готов вместить в себя то, что находится у клиента. Последнему, чтобы собрать паззл своей индивидуальности, сначала необходимо “вывалить” все фрагментированные элементы своей идентичности на стол, а уж затем устанавливать между ними связи и соотношения. Этап “вываливания” может продолжаться достаточно долго и недоумение терапевта, с удовольствием и легкостью исцеляющего невротиков - а когда же будет собственно работа? - может негативно сказаться на терапевтических отношениях с пограничным пациентом, для которого работа уже началась. Терапевт как бы дополняет отдельные паззлы клиента тем, что связывает их сюжет с общим планом идентичности и создает предпосылки для их включения в целостную картину самости. По идее, терапевт должен быть чуть менее нарушенный, чем его клиент, поскольку он не просто собирает разрозненное в целое - клиент скорее интроецирует не подготовленное терапевтом содержание, а его способ обращения с ним, не фразы, а язык, на котором они сказаны. То есть клиент интроецирует модель отношений, внутри которых он начинает чувствовать себя более целостно, автономно и непротиворечиво. Подобный интроецированный опыт отношений составляет содержание внутренних ресурсов и опор. Еще один аспект интеграции заключается в том, что элементы диффузной идентичности пограничного клиента относятся к разным опытам несоответствия, произошедшим в разное время и при разных обстоятельствах. Они не имеют под собой общего знаменателя, центральной Я-репрезентации, которая оставалась бы неизменной и независимой от внешних факторов. Опыт терапевтических отношений позволяет отказаться от прошлого в пользу настоящего. Более того, склонность к ретроспективной оценке прошлого делает его атрибуцию зависимой от того, что происходит здесь и сейчас. Получая признание в настоящем, клиент в меньше степени будет нуждаться в том, чтобы горевать о прошлом и неосознанно желать его изменить. Признание в настоящем уничтожает примитивную каузальную логику о том, что настоящее зависит от прошлого. Настоящее зависит от настоящего. Терапевт контейнирует возникающие переживания и тем самым противостоит приглашению к слиянию. Также подобное удержание энергии необходимо для того, чтобы не впасть в реактивный психоз и сохранить отношения. С помощью контейнирования мы восстанавливаем способность клиента пользоваться функцией Эго. Контейнирование создает границы и структуры для обуздания клиентских аффектов, однако, осуществляясь через психическую анестезию терапевта, при длительной экспозиции может заканчиваться смертью или безумием. Поэтому в работе с пограничным клиентом необходима динамическая супервизия. Пограничный клиент, таким образом, лечится отношениями, в которых он интроецирует как целостный образ себя, так и поддерживающую и признающую фигуру терапевта, то есть тот минимальный набор устройчивости (образ себя, окружающего мира и отношений между ними), которая позволяет ему делать свою жизнь более укорененной в настоящей реальности и менее зависимой от пошлых незавершенных опытов по обретению зрелости. Чем более полно присутствует клиент в отношениях, тем более полной будет его интеграция.  
Подробнее
Проективная идентификация: просто о сложном
Проективная идентификация - очень сложный и интересный  процесс, поэтому, не претендуя на то, чтобы отразить все ее характеристики, попробую коснуться некоторых наиболее важных ее феноменов. Другой задачей является попытка перевести прочитанное о проективной идентификации на человеческий язык. А также описать некоторые базовые терапевтические компетенции, необходимые для работы с проективной идентификацией.Сначала поговорим о проективной идентификации “как она есть”, а затем коснемся ее проявлений в терапевтических отношениях. Проективная идентификация отличается от простой проекции тем, что интерпретация проекции снижает напряжение, тогда как в случае проективной идентификации оно остается, поскольку сохраняется эмпатия с содержанием проективной части. В проективной идентификации в ее самой примитивной форме слито в одно интроекция и проекция, как результат отсутствия границ между внутренним и внешним. Проективная идентификация это эго-синтонное состояние и оно не нуждается в проверке, поскольку внутри него наблюдается слияние когнитивных, эмоциональных и поведенческих измерений опыта. Проективная идентификация в обычной жизни присутствует в парных отношениях и помогает партнерам с помощью друг друга упорядочить собственные аффекты. Для этого проективная идентификация должна пройти несколько этапов развития: сначала осуществляется проекция неосознаваемых частей самости на партнера, затем партнер интроективно идентифицируется с этими частями и на заключительном этапе возвращает несколько измененный аффект исходному владельцу. В результате этого отношения или улучшаются, если происходит контейнирование и снижение напряжения, или ухудшаются. В последнем случае наблюдается склонность партнера к отвержению вследствие  неспособности переработать предлагаемый ему аффект.    Проективная идентификация в повседневности проявляется в форме самоактуализирующегося пророчества. Если долгое время даже очень доброго человека считать негодяем и реагировать на него так, будто он покушается на самое ценное, что у вас есть, в один прекрасный момент он действительно покажется чуть более грубым, что будет воспринято как доказательство вашей проницательности. В клинической ситуации проективная идентификация размещается между клиентом и терапевтом. В силу того, что проективная идентификация является самодостаточным состоянием, в котором клиент не сомневается, ее актуализация угрожает уверенности терапевта в собственном психическом здоровье. Проективную идентификацию невозможно пропустить, поскольку ее начало сопровождается напряженным и интенсивным контрпереносом (здесь начинает работать второй этап  - идентификация с проекцией). То есть терапевт идентифицируется с проецируемой часть клиента и возвращает ему либо согласующий (идентификация с Я-репрезентацией клиента) либо дополняющий (идентификация с объектной репрезентацией) контр-перенос. Другими словами, терапевт испытывает либо переживания клиента, либо переживания значимого человека, который находился в его окружении. В этом случае контр-перенос позволяет получить доступ к клиентскому опыту, который является неосознанным и недоступным для вербализации. Алекситимия клиента лечится контрпереносом. Например, терапевт может чувствовать злость, которая присутствует в опыте клиента, но остается им не присвоенной. Основа для проективной идентификации - особые ожидания клиента от контакта, в том месте где происходит разрыв между ожиданиями и реальностью и образуется проективная идентификация. Проективная идентификация не позволяет попасть в реальность Другого, соответственно, работа с ней требует создания диалогового пространства и ясных границ терапевтических отношений. Если проекция клиента попадает на идентификацию терапевта, то в этом месте возникает травматизация последнего, что приводит к потере терапевтической позиции. Задача клиента как раз и состоит в том, чтобы разрушить терапевта как терапевта, лишить его фундамента терапевтической идентичности. Парадоксально, но факт - то, что терапевт предлагает клиенту, а именно - терапевтические отношения, кажется клиенту бесполезным и вредным и поэтому он старается разрушить их разрушить. Но при этом, терапевтические отношения как раз то, что позволяет клиенту подрасти, а не бесконечно отыгрывать инфантильные фантазии. Парадокс в следующем - терапевт старается дать клиенту то, что ему не нужно (на сознательном уровне), но то, что ему необходимо (бессознательно). Сложность работы с проективной идентификацией в том, чтобы выдерживать этот разрыв в коммуникации. То есть, клиент ожидает от терапевта не того, что тот готов ему предложить.Что же тогда ищет клиент, для которого терапевтические отношения всего лишь препятствие для получения того, что ему по настоящему необходимо. В проективной идентификации клиент  испытывает ярость на эмоциональную абстиненцию со стороны терапевта. Ему не хватает эмпатии на то, чтобы принять в качестве заботы то, что предлагает ему терапевт. Для клиента этого недостаточно. Терапевт для него является переходным объектом между зависимостью от первичного объекта, который осуществлял самую раннюю заботу и собственной способностью к самоподдержке и самоутешению. На терапевта возникает амбивалентный перенос - у него есть то, что важно, но в силу скупости, он делится этим очень дозировано, тогда для получения полного авторизованного доступа к ресурсам, терапевта необходимо разрушить. Клиент стремиться обрести и даже поглотить терапевта как заботящегося объекта, сделать его частью своей жизни, не ограничиваясь временем сессии. Как работать с проективной идентификацией? С одной стороны, необходимо уходить с границы контакта, поскольку это территория клиента, на которой победить невозможно. Обращение к ограничениям и терапевтической позиции  приводит к возмущению и поляризации отношений - либо ты даешь то, что мне нужно, полностью, либо мне вообще от тебя ничего не нужно. Терапевт чувствует себя загнанным в угол тем, что клиент, как будто, может быть доволен только полным поглощением. В этом теме тотального контроля есть, безусловно, позитивное зерно, поскольку контроль направлен на сохранение отношений, он маркирует огромную ценность этих отношений, точнее пока только той фантазии, которая отыгрывается в переносе. С помощью контроля клиент борется с опасностью вновь остаться в одиночестве. Клиент не может заботиться о себе, поскольку эта функция не интроецировалась от родителей. Один из способов работы с проективной идентификацией - генетические интерпретации на тему отношений с теми людьми, которые осуществляли функцию заботы. С другой стороны, единственное, в чем нуждается клиент, это в заботе и тогда ощущение, что о нем заботятся вопреки  разрушительному поведению, рождается благодаря устойчивости терапевта. Одна из задач терапевта продемонстрировать клиенту то, что его аффект не является чрезмерным и связан с потребностью в отношениях. Как известно, шизоидные состояния развиваются как раз из такого ощущения, будто моей потребности в любви слишком много и этим я смогу поглотить объект без остатка. Тогда, из соображений безопасности, лучше вообще отказаться от любого желания. Терапевт может описывать состояние клиента через эмпатию и самораскрытие. Клиенту часто не хватает эмоциональных откликов терапевта, его “истинных переживаний”, в содержании которых он не уверен. Здесь очень важен баланс между самораскрытием и границами. Например, в работе с эротизированным переносом бывает полезно “соблазниться” и вовремя сказать нет. Задача для клиента - выход в депрессивную позицию, в которой он ответственен за свою жизнь и за свое самочувствие. На шизоидно-параноидной стадии есть место только слиянию и страху автономии. Соответственно, на этой стадии на терапевте лежат крайне нереалистические ожидания.  Например, терапевт  всегда должен быть доступным, в том числе и за пределами терапевтических отношений. Задача вместе пройти путь от паранойи к депрессии даже не ставится, это задача терапевта, и этому процессу клиент будет сопротивляться изо всех сил. В депрессивной позиции клиент может печалиться не недоступность терапевта, но не негодовать и стремиться всеми силами это исправить. Необходимо обращать внимание на то, что есть, что видится как незначительное в силу обесценивания, однако при этом обеспечивает  выживание. Задача родителя в том, чтобы ребенок дожил до совершеннолетия. То есть та забота, которая сделала главное - обеспечила выживание, игнорируется как само собой разумеющееся и поэтому на месте игнорируемого пышным цветом расцветают многочисленные претензии. В работе с проективной идентификацией есть шанс, что с помощью глубокой эмпатии можно транспортировать ту заботу, которая игнорируется. Можно задать вопрос - что ты делаешь для себя с помощью меня, поскольку фантазия о том, что для себя ничего нельзя осуществлять, блокирует способность к самозаботе. Чуть ранее я писал о возможности давать интерпретации, как способе, увеличивающим осознанность и выдергивающим клиента из слияния со своим опытом. Источником для интерпретаций может служить теоретическая база, но более надежно опираться на то, что происходит между клиентом и терапевтом здесь и сейчас, находясь в негативной способности. В этом случае интерпретациям предшествует контейнирование.         Контейнирование - универсальный механизм угадать потребность клиента, сделать ее частью клиентской идентичности,  распознать и символизировать опыт, который нуждается в вербализации. “Я не знаю, что я хочу, но уже ненавижу тебя за то, что ты мне этого не даешь” - такой мотив может служить отправной точкой в проживании реальности, в которой существует риск отказа и фрустрации. Контейнирование это более высокий уровень заботы, который реализуется через возможность встречи с негативным клиентским аффектом, вместо потакания ему и сглаживанию противоречий. Клиент, который нарушает границы, в большей степени нуждается в остановке, чем в позволении немедленного отреагирования. В этом случае он встречается с собственными границами, а точнее опознает в них опору для своей личности. У терапевта есть два варианта поведения - встретиться с ненавистью клиента и тем самым позволить ему проявить свое истинное лицо, либо, заботясь в большей степени о себе, продолжать культивировать в клиенте удобную ложную самость. Проявление ненависти является знаком большого доверия к терапевту, по сути, в этом месте происходит уникальная для клиента ситуация обретения аутентичности. Проективная идентификация указывает в том числе и на выраженный прогресс в терапевтических отношениях и знаменует собой начало собственно терапии, поскольку все предыдущее время и усилия были направлены на подготовку такого контакта. Проявление ложной самости наоборот, отправляет этот процесс вспять так, что происходит выключение витальности и личность начинает заботиться о других в ущерб собственным интересам. Одна из главных сложностей в этом месте для терапевта - обнаружить свою собственную заботу и любовь к клиенту там, где основным предъявляемым материалом является ярость. Терапевтическая задача, таким образом, заключается в том, чтобы занять свое место где-то посередине: не уступить и не слиться с клиентским “хорошим объектом”, но и не разорвать дистанцию слишком резко, оставив последнего в одиночестве и тем самым превратиться в “плохой объект”. Терапевту предстоит находится в амбивалентной (депрессивной) позиции, то есть сочетать в себе и возможности и ограничения. Ненависть в контрпереносе порождает у терапевта много напряжения в том месте, где клиент долго не осознает, что именно для него делает терапевт, обесценивая и пытаясь разрушить плохой объект так, будто за ним должен обязательно находиться хороший. В этом месте извлечение хорошего объекта будет зависеть от полноты уничтожения плохого (параноидно-шизоидная позиция). Необходимо выдерживать ярость клиента еще и потому, что он нуждается в повторном переживании негативного опыта, а не в обманчивой замене плохого объекта из прошлого хорошим объектом из настоящего. В этом смысле проективная идентификация дает второй шанс для того, чтобы изменить опыт через погружение в отрицательные переживания, против которых в обычной жизни применяются многочисленные самоуспокоительные приемы. Контейнирование это процесс обозначения границ, называние того, что происходит. Фактически, функцию контейнирования может выполнять интерпретация, если понимать под ней упорядочивание происходящего, когда событий много, а их осознавание запаздывает. Интерпретация это выход из отношений в метапозицию, агрессивное действие по отношению к клиенту, поскольку предполагает конфронтацию с его опытом. Интерпретация возвращает клиента в реальность, поскольку дает безымянному название и размещает это в рамках реальных отношений, тогда как проективная идентификация пытается разместить терапевта в нереальных фантазиях клиента. Интерпретация выступает против проективной идентификации. Интерпретация подтверждает важность происходящего для клиента, выводя это за пределы оценочной шкалы “хорошо-плохо”. Интерпретация связывает происходящее с целостным опытом клиента, позволяя ему взглянуть со стороны на повторяющиеся паттерны отношений. Клиент нуждается в принятии и смертельно боится отвержения. Проявление истинной самости сопровождается актуализацией труднопереносимого контрпереноса, однако в этот момент нужно быть максимально бережным, поскольку именно сейчас начинаются жизненно важные изменения.Чтобы позаботиться о себе, есть соблазн поступить так, как поступали родители - успокаивали, но не утешали. Утешение возникает тогда, когда клиент видит, что своими аффектами он не разрушает терапевта. Ожидаемые реакции от терапевта - разрушение или месть. Сохраняя терапевтическую позицию терапевт тем самым устанавливает и поддерживает границы отношений. Хорошо выстроенные внешние границы приводя к формированию внутренних границ в виде признания права и возможности быть собой, требовать, не соглашаться, быть неудобным и так далее. Важны фактически не сами интерпретации, а ощущение, которое клиент может унести с собой после сессии - “меня способны выдержать и я не так уж и плох для другого, а значит и для самого себя”.  
Подробнее
12
#третийдальневосточный
#четвертыйдальневосточный
#автономия и зависимость
#андреянов алексей
#идентичность
#привязанность
#пограничная личность
#видеолекция
#константин логинов
#коневских анна
#лакан
#вебинар
#кризисы и травмы
#объектные отношения
#зависимость
#символизация
#ментализация
#динамическая концепция личности
#тревога
#эссеистика
#психическое развитие
#желание
#наздоровье
#галина каменецкая
#посттравматическое расстройство
#проективная идентификация
#эмоциональная жизнь
#слияние
#панические атаки
#травматерапия
#психологические защиты
#диалог
#Хеллингер
#авторы
#федор коноров
#символическая функция
#эссенциальная депрессия
#4-я ДВ конференция
#сновидения
#работа психотерапевта
#интенсив
#контакт
#Семейная терапия
#партнерские отношения
#теория Self
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#постмодерн
#мышление
#пограничная ситуация
#научпоп
#неопределенность
#сеттинг
#перенос и контрперенос
#свобода
#алкоголизм
#самость
#шизоидность
#хайдеггер
#катерина бай-балаева
#людмила тихонова
#сепарация
#экзистнециализм
#эдипальный конфликт
#контейнирование
#От автора
#осознавание
#экзистенциализм
#кризис
#психические защиты
#Индивидуальное консультирование
#невротичность
#сухина светлана
#переживания
#депрессия
#Архив событий
#проекция
#агрессия
#поржать
#латыпов илья
#Новости и события
#теория поля
#меланхолия
#Боуэн
#расщепление
#означающие
#дигитальные объекты
#истерия
#самооценка
#Ссылки
#психоз
#Тренинги и организационное консультирование
#сопротивление
#случай из практики
#что делать?
#оператуарное состояние
#невроз
#теория поколений
#архив мероприятий
#алекситимия
#Мастерские
#выбор
#Проекты
#василий дагель
#эмоциональное выгорание
#клод смаджа
#время
#интроекция
#онкология
#буддизм
#костина елена
#отношения
#полночные размышления
#тренинги
#гештальт-лекторий
#психическая травма
#семиотика
#полярности
#психотерапевтическая практика
#завершение
#шопоголизм
#личная философия
#юлия баскина
#признание
#елена косырева
#стыд
#Бахтин
#эмоциональная зависимость
#кернберг
#Обучение
#делез
все теги
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования