Взгляд Другого: отношения между
Существует несколько видов отношений со взглядом. Разумеется, речь здесь идет о взгляде Другого, хотя про отношения со своим собственным взглядом можно писать отдельную песню. Самое главное в ней будет то, что свой собственный взгляд видит все вокруг, кроме самого себя, поэтому в самом центре того, что содержит в себе знание обо всем, будет находиться нехватка, которая воспроизводится каждый новым взглядом, тиражируется попыткой что-то рассмотреть вовне. Этой нехватки не становится больше в плане объема, но она множится как повторение опыта разочарования. Она создает центр напряжения, который притягивает к себе взгляд Другого и с помощью него желает быть разгадана. При этом желание этой разгадки чаще всего трансформируется в страх и избегание контакта со взглядом Другого.  Первый тип страха возникает в тот момент, когда я становлюсь виден Другому внезапно. Например, я обнаруживаю, что кто-то испытывает ко мне интерес или различает меня среди других людей, буквально, выделяет меня, придает моему очертанию ясный контур. В этом случае я боюсь того, что станет видно то, что видно быть не должно. Если шагнуть немного дальше, опасным оказывается следующее – мой образ, каким меня увидят, будет сильно отличаться от того, каким я вижу себя сам. И тогда между моим образом и образом из взгляда Другого, как между точкой старта и финиша, будет слишком большое расстояние.  Как будто бы моя фотография сможет зажить своей собственной жизнью и в некотором смысле, вступить со мной в конкуренцию за место под солнцем. Взгляд Другого создает разницу между тем, как я проживаю себя и тем, каким оказываюсь для кого-то еще и это расщепление происходит не где то в пространстве, а внутри собственной психики. То есть, взгляд, который становится внезапно видимым, создает внутри психики напряжение между проживанием и видимостью, потому что ни один взгляд другого не будет совпадать с моим собственным взглядом. Следовательно, каждый взгляд несет в себе искажение. Каждый раз, когда на нас смотрят, мы оказываемся для кого то несколько иными, чем ощущаем себя сами. Как будто бы падающий взгляд может ранить, деформируя мою поверхность, врезаясь в нее подобно метеориту из дальнего космоса. Наблюдая процесс, в котором меня наблюдают, я вынужден проделывать некоторую работу для того, чтобы установить, каким я оказываюсь перед взглядом Другого. Невозможность проделать эту работу без опоры на другого, также приводит к появлению такого чувства, как стыд. На мой взгляд, стыд является следствием растерянности и невозможности «схватить» взгляд Другого и задать ему требуемое содержание. Мы движемся между жаждой взгляда и страхом взгляда.   Мы одновременно имеем дело с тремя разными феноменами – проживанием (или ощущением) себя, представлением о себе и образом себя в глазах другого. Эти опыты не совпадают друг с другом в силу разницы своего источника. Я проживаю себя как некоторую постоянную реальность, которую  обнаруживаю всякий раз с новым пробуждением. Эта реальность предстает и как результат наблюдения и как способ наблюдать и какое-то время они оказываются слиты. Представление о себе появляется в тот момент, когда результат наблюдения отделяется от способа наблюдать и приобретает самостоятельное существование. Теперь я делаю какое то заключение о себе и неизбежно при этом что-то упускаю из виду. Взгляд другого извлекает собственный акцент из поля моего проживания и создает иную версию меня, но основание другой логики исключения и тождества. Таким образом, взгляд Другого обещает не просто компенсировать мою собственную нехватку, но обнаружить что-то за ее пределами, воздействуя на саму реальность. Другими словами, взгляд Другого меняет мою реальность, которую в дальнейшем я трансформирую в представление о себе, которое, будучи инфицировано нехваткой, обращается к взгляду Другого, но вместо компенсации нехватки получает новую ее порцию, которую необходимо символизировать в представление. Итак, стремление восполнить нехватку приводит к тому, что развитие становится бесконечным.  Нехватка, то есть несимволизируемая реальность, которая на первый взгляд, нуждается в заполнении, на деле оказывается той самой пульсацией, которая отвечает за поддержание движения. Развитие оказывается возможным именно потому, что всякий раз обращаясь к среде для того, чтобы вернуться к гомеостатическому равновесию, мы совершаем небольшой промах. Мы стремимся сократить пропасть между проживанием и представлением, обращаясь для этого к Другому, но вместо ожидаемого результата получаем новую задачу. Нас конституирует то, от чего мы хотим избавиться – этот неожиданный парадокс объясняет многие тупики, в которые мы попадаем, пытаясь воспринимать реальность в бытовом ключе. Подобный рациональный подход настойчиво исключает существование бессознательного. Например, мы негодуем и недоумеваем, когда наши желания приводят к тому, что ухудшается качество жизни. Или досадуем на то, что появляются ошибки и сбои казалось бы давно отлаженного механизма саморегуляции. Мы стараемся привести себя в некоторую «норму», не подозревая того, что в этих ошибках содержится доступ к нашей реальности, которая нуждается в выражении. Давно не секрет, что Другой не просто создает некоторое отражение меня, подобно системе зеркал увеличивая количество точек, с которых я могу посмотреть на себя. Его участие в моей жизни гораздо фундаментальней. Вспомните утверждение о том, что результат наблюдения зависит от наблюдателя, а теперь представьте, что наблюдаемым в этой ситуации оказываетесь вы. Другой не просто отражает невидимую ранее область моей самости, он создает ее, наблюдая и впоследствии делая эту область видимой для меня. Мы все можем вспомнить истории, в которых проявлялась власть другого взгляда. Когда мы чувствуем себя застигнутыми врасплох чьим-то наблюдением, то ощущаем себя схваченными в ловушку взгляда в какой-то произвольной позе или образе. И вся наша субъективность внезапно сужается до этого незначительного объема, до той картинки, в которой мы оказываемся видимы. Мы оказываемся объектом для другого, некоторым набором произвольно скомпонованных характеристик и, самое ужасное, в этот момент становимся объектом и для себя. С одной стороны, Другой конституирует нас, то есть оказывается необходимым элементом построения идентичности, а с другой – нам постоянно приходится бороться с этим влиянием, забирая назад свою субъектность. И жизнь оказывается распределенной между этими двумя движениями – от себя к Другому, и от Другого – к себе.    Также очень любопытно, что происходит со мной, когда я сам становлюсь автором взгляда Другого для кого-то. Ведь то, что я делаю по отношению к другому, не является бескорыстным, я также смотрю на него очень специальным образом, проделывая определенную работу для себя. Я вижу в Другом ту нехватку, которая ускользает от меня, а он, в свою очередь видит, то есть подтверждает, не мою нехватку, а свою, и здесь мы в очередной раз не совпадаем. Я ловлю взгляд Другого, чтобы обрести целостность, но это только лишь увеличивает зияние. Для чего мне нужен Другой как направление и цель моего взгляда?  Потому что это единственная возможность преодолеть  символическую кастрацию, когда некоторое поле субъективности отчленяется и замещается словом, символом, который указывает на отсутствие, но полностью его не компенсирует. Символическая кастрация происходит в раннем возрасте, когда некоторое недопустимое желание блокируется непреодолимым законом. Другой в такой ситуации оказывается воплощением утраченного, более вещественный, чем слово, но менее доступный для овладения. Потому что он также не совпадает с тем, каким мы его видим и тем, в ком нуждаемся.          Таким образом, пространство интерсубъективности организовано очень противоречивым образом. Направление никогда не совпадает с целью, в ошибках содержится самое ценное, стремление уровнять намерение и результат, начало и финиш приводит к исчезновению невротического наполнения, того самого, которое отличает нас от животных и всяческих механизмов.  Осуществленные желания ранят сильнее всего остального.  Невозможная любовь наиболее прекрасная. Завершение синонимично смерти. Ведь чтобы приобрести то, что по настоящему нужно, нам приходится не соглашаться с тем, что лежит на поверхности.  Это происходит потому, что мы одновременно существуем в разных измерениях, которые имеют разнонаправленные векторы. Попытка символизировать невыразимую психическую реальность никогда не заканчивается полной ясностью, скорее одновременным присутствием в опыте различных зон, которые имеют собственную интенциональность.    Невозможность выразить себя до конца, однако, не отрицает необходимости это делать. Невыразимое - то, что ускользает от речи - заставляет всякий раз возвращаться к себе, формируя травматическое повторение. Связь с объектом, невозможная в той форме, в которой она желанна, для возвращения в «потерянный рай», тем не менее, удерживает инстинкт смерти в связанном виде. Это усилие похоже на попытку приблизиться к горизонту,  несмотря на его постоянное ускользание. Травма является формой поддержания одиночества. Шаг в отношения – это то самое падение, которое приводит к обнаружению себя в совершенно другом месте.  Всякий раз, когда мы получаем немного не то, о чем просили, дельта этих двух переменных оказывается ценностью, к которой мы стремимся, того не осознавая и достигнув, обесцениваем, не отдавая отчета в том, что ради этого промаха все и затевалось. 
Подробнее
Пути разочарования
Разочарование связано не с теми или иными объектами желания, скорее оно связано с самим желанием как механизмом ориентации. Формула разочарования такова: даже несмотря на то, что осуществление желания сопровождается удовольствием, нет никакой разницы в том, получено это удовольствие или нет. Очарование желанием связано с иллюзией, того, что осуществление желания оставляет что то после себя.  Однако, эти вещи несвязные. Словно бы что то, извлеченное из одного места, помещается в другое и осуществление желания скорее уменьшает то, что стремится быть накопленным. Уменьшает желание не его непрерывные осуществления, а его принципиальная неосуществимость и неисчерпаемость. То, что мы извлекаем из себя с помощью желания, невозможно уловить и зафиксировать, невозможно ухватиться за эту нить и вывернуть себя наизнанку. Желание, призванное разгадать загадку “кто Я”, не на йоту не приближает к ответу. В этом состоит первое разочарование. Желание - точнее ответ на вопрос “что я хочу?” - всегда остается неполным и недосягаемым, как линия горизонта.      Разочарование вызывает не обнаружение разницы между ожидаемым и тем, что так настойчиво претендует на его место, разочарование прежде всего как то особенно цинично обходится с надеждой. Надеждой на то, что с помощью прояснения и осуществления своих желаний можно добиться некоторой определенности, занять какую-то устойчивую точку на длиннике своего бытия. Эта позиция выражается конструкцией: еще немного усилий и предел неясности будет пройден, кусочки паззлов соберутся в одну картинку, смысл кристаллизуется, раствор пере-насытится и так далее. Вот избавлюсь от комплексов и начну жить или достигну просветления и все пойму, формулировка здесь не важна. Сложность состоит в том, что желание звучит с другой сцены, не с того места, в котором мы думаем себя, и его обнаружение вносит еще большую путаницу в  конструкцию самости, которую мы стремимся организовать внутренне непротиворечиво. Можно развернуть эту мысль в утилитарном измерении: если вы довольны тем, как устроены ваши желания, значит, что-то идет не так.     Психическая реальность это специально конструируемый феномен. Для того, чтобы ее воспринимать как некоторое стабильное образование, необходимо вытеснить хаотически организованные множества, которые составляют ее фундамент. Этот фундамент и есть бессознательное. Бессознательное это часть психики, лишенная фиксированного и единственного смыслового центра. С точки зрения нейрофизиологии сознательное живет в прошлом, потому что события, которые появляются в его отражении, гораздо раньше уже случились на уровне восприятия. Модель искажения встроена в саму структуру сознательного и отражает соотношение знания и истины - мы никогда не сможем понять, каким образом это искажение работает, потому что можем осознать только его результат. Чтобы преодолеть искажение, необходимо выйти за пределы сознательного, но у нас нет механизмов осознавать себя вне этого образования.   Согласно Эпиктету человек это душа, отягощенная трупом. По отношению к психической жизни трупом, как это бы не казалось очевидным, является не бессознательное, которое тащится за светлым разумом, гремя ранними детскими травмами и острыми углами характера, а как раз то, чем мы себя мыслим как целостную и ясную личность. Трупом, привязанным к живому, является сознательное, которое мыслит себя последним наследником древнего рода, единолично владеющим богатствами своего поколения. С этим связано первое разочарование - бессознательное невозможно вывернуть наружу, как перчатку и вытрясти из него соответствующий этому месту мусор; нельзя сбросить с плеч дурнопахнущий и тревожный груз. Собственно, сам этот способ проблематизировать человеческую ситуацию таким способом и является проблемным. Разочарование возникает от понимания того, что психическая жизнь имеет другое основание: не у меня есть бессознательное, которое следует проветрить и причесать, а еще лучше исключить из круговорота, а бессознательное упирается в самость, которая нуждается в дефрагментации.   Желание желанию рознь. Желание, прочерчивающее прямую линию между субъектом и объектом, не создает конфликта и следовательно, не имеет никакого продолжения. Напротив, желания непредсказуемые, не выводимые напрямую из сложившейся потребностной конъюнктуры, обладают вскрывающим потенциалом по отношению к бессознательному. Именно эти желания таковы, что их целью является не осуществление, а скорее, постоянное присутствие в виде некоторого нестабильного фона, который не позволяет окончательно успокоиться. Эти желания не могут быть осуществлены, потому что их источник и, соответственно, цели, находятся не в реальности, а в фантазии о ней.   Надежда, питающая желание это надежда на прорыв, стремление оказаться в другом месте, преодолеть собственный дефицит главным козырем - инаковостью другого, тем, к чему никогда не получится получить доступ и этим воспользоваться. Потому что мы желаем не другого, а того, кто стоит за его спиной, упакованный в глубокое молчание, из которого его извлекает тональность другого, но только обнаруживает, а не содержит в себе. Мы путаем того, кто стоит за и того, кого видим перед собой, эта путаница возникает потому, что невозможно допустить, будто другой это просто дверь, которая не знает о том, что находится в комнате.   Другой становится желанным только тогда, когда он упакован в фантазию. Если хотите, мы не можем ничего сделать для себя желанным, если не спроецируем на него то, что нам важно. Но фантазия это не входные ворота в объект, это не просто облатка, которая рассасывается при более близком знакомстве. Парадокс состоит в том, что если эта прослойка исчезает, объект перестает быть важным, встреча с “реальным” объектом невозможна, поскольку стремление к нему исчезает одновременно с пропажей фантазии. “Реальный” объект для нас также чужд и враждебен как планета, лишенная атмосферы, но мы обволакиваем ее поверхность своим собственным кислородом.   Другой это всего лишь символ нашего желания и удивительно то, какая большая работа проделывается в процессе его семиотизации, наделении смысла, наполнению глубиной. Мы ищем другого для того, чтобы он посмотрел на нас и своим взглядом выбил из нас искру, с помощью его взгляда мы хотим извлечь из себя что-то, что в свою очередь находится за спиной у нас. Мы желаем с его помощью проникнуть в запретное пространство, к которому нам изначально закрыт доступ. Поэтому встреча невозможна, потому что мы пытаемся приблизиться к тому, кто не существует, и обнаружить того, в ком не нуждаемся. Стремясь к другому, мы не заинтересованы во встрече с ним, поскольку было бы нелепо вожделеть белую простынь, на которой только что закончили показывать фильм.   Другой отвечает на наш вопрос “кто я?”, но делает это не потому, что в нем содержится это знание, он скорее придает форму тому неназываемому в нас, что рвется наружу. Это крайнее выражение взглядов Левина на теорию психологического поля, в том месте, где речь идет о валентностях. В его представлении валентность окружающего является следствием его свойств, тогда как у Лакана объект и причина желания являются совершенно разными вещами. Мы видим другого, но смотрим сквозь него, поскольку его контуры не могу вместить в себя всех наших фантазий.   В этом заключается второе разочарование - нам не получится достичь другого, потому что наше желание направлено не на него, а в центр нашего фантазма и именно это пространство остается тем местом, где случаются изменения. Наше желание другого определяется его галлюцинаторными координатами и мы не можем воспринимать его иначе, чем через этот проективный пул, равно как не можем увидеть свое сознание со стороны. Другой появляется там, где в нашем фантазме появляется разрыв, мы движемся к другому, чтобы выбраться через эту прореху наружу, на ту сторону хрустальной сферы самости. С помощью другого мы пытаемся совершить побег за пределы себя, но обречены на разочарование, поскольку, если перефразировать мистическую максиму у сознания везде центр и окружность его - нигде. И таким образом, перед нами возникает двойное разочарование - мы пытаемся достичь неосуществимого с помощью того, кем не можем воспользоваться иначе.        
Подробнее
Сны о чем то большем
Психотерапевтическая сессия напоминает коллективную галлюцинацию, разделенный сон пациента о своей жизни. В этот сон приглашается терапевт, точнее, сон формируется вокруг присутствия терапевта. Мы помним, какой важной является способность к галлюцинаторному удовлетворению желаний. Когда мать, в которой нуждается младенец, на некоторое время покидает его, он вынужден галлюцинировать о ней, воссоздавать ее образ, воспроизводить прошлый опыт утешения, совершать некоторую работу, чтобы самому конституировать собственную реальность. Похожие процессы происходят  в терапии. Терапевт не может удовлетворить желание клиента в той форме, которая ему необходима. Точнее может, но это будет не терапия, а поддержание инфантильного невроза. Вместо этого мы галлюцинаторно исследуем пути этого желания, воображаем и совершаем работу внутри перед тем, как осуществить ее вовне. Сессия это сон клиента о своей жизни. Поэтому главная задача терапевта - не мешать. Продолжая метафору сна наяву - не будить клиента раньше срока и не принуждать его видеть сон терапевта. Все что важно, проявится само. У терапевта нет власти, чтобы сделать “хорошо”. Что хорошо для терапевта, плохо для клиента. Ткань терапевтического пространства нежна. Сессия это сеть, которая захватывает проплывающие кусочки реального. Когда их становится слишком много, они соединяются в одно целое и рвут ткань сновидений. Сон заканчивается, когда клиент больно ударяется о самого себя.    В своей работе мы не придумываем ничего нового, пользуясь тем феноменом, который существовал до того, как человек научился сам себе усложнять жизнь. Речь идет о диалоге. Можно сказать коротко - без диалога не возникает сознания. Мать вносит в мир младенца чуждый для него элемент и вынуждает сознание к появлению. Соответственно, терапевт для клиента становится той осью, вокруг которой, как жемчужина вокруг песчинки, формируется новое измерение сознания. Отец отбирает ребенка от матери, которая желает его поглотить и выталкивает его в символическую жизнь, связанную с присутствием других. Терапевт это одновременно и материнская и отцовская фигура для клиента.Можно сказать, что завершение терапии может быть инициировано только терапевтом, поскольку завершение терапии клиентом отражает его попытку сохранить последнего в качестве мифологической фигуры. То есть фактически зафиксировать отношения на том этапе, который невозможно преодолеть. Это напоминает ситуацию, когда символическая смерть как будто бы защищает от смерти реальной.  
Подробнее
Терапия отношениями
Основной тезис, который хотелось бы развернуть в этом тексте — о важности отношений в психотерапевтическом процессе. Особенность это темы в том, что отношения являются фоном, позволяющим фигуре быть. Но фоном порой незаметным и в силу этого на отношения можно смотреть как на неизбежное следствие прекрасных инсайтов или необходимое условие для их появления. Мне кажется, вторая точка зрения обладает бОльшим терапевтическим потенциалом. Итак, для того, чтобы отношения появились, необходимы хорошо обозначенные границы. Психотерапия это неестественный процесс, который помогает прикоснуться к простоте, как к синониму натуральности. Психотерапия это высокоорганизованные условия, которые необходимы для того, чтобы в пространство отношений не проникло ничего лишнего и чрезмерно сложного. Психотерапия примитивна, потому что осуществляется на “молекулярном” уровне бытия.  Психотерапия это всего лишь длительный процесс создания условий для того, чтобы клиент смог обнаружить себя без переживаний стыда, беспомощности и отчаяния.  Это исследование пределов возможного без всяких опор на привычные связи и привязанности. Ситуация, в которой можно остаться наедине с самим собой и испытать от этого воодушевление и чувство наполненности. Психотерапия начинается как слияние для того, чтобы появилась возможность появиться отдельностям. Психотерапия начинается как запрос провести манипуляцию с чувствами, как будто они существуют отдельно от того, кто их испытывает или окружением, как будто оно вкладывает содержание переживаний прямо в душу. Такая диссоциация необходима для того, чтобы выдержать знакомство с более полной версией себя. Мы часто ищем внешние привязанности оттого, что не удается связаться с той внутренней точкой опоры, от которой начинается отсчет движения и развития. Эта точка сама ни на что не опирается, но служит возможностью для появления направлений, поскольку известно, что в мире не происходит ничего без вашего собственного усилия. Эта точка, растянутая во времени, становится осью, на которую нанизываются многочисленные проходящие идентичности, сама же она просто не дает им разлететься по сторонам. Психотерапия это медленная, но неизбежная капитуляция человека перед проблемой. Капитуляция в том смысле, что на проблему нельзя влиять, рассматривая ее исправление как задачу будущего. Нельзя стремиться туда, где проблемы не будет. Нельзя исправить то, что уже стало нарушенным. Можно лишь вернуться туда, где что-то пошло не так и в этом месте измениться самому. Поэтому психотерапия это способ путешествовать во “внутреннем” времени. В начале психотерапии клиент предъявляется свое состояние — ему может быть плохо, он чувствует вину или одиночество, страх и опустошенность. И на этом останавливается, считая свои усилия достаточными для того, чтобы получать эмоциональные дивиденды. И, поскольку, слияние уже сформировано, он ждет что терапевт угадает, что с этим надо делать. Обреченный на безупречность, терапевт какое-то время действительно может совершать много мероприятий, действуя из своих фантазий о том, что необходимо клиенту. Ведь терапевт много чего знает про теории развития и структуру потребностей. Но почему то эти терапевтические ответы попадают мимо клиентских вопросов, которые могут так и не прозвучать в пространстве отношений. Главный вопрос, конечно же про то, что из этого предъявленного состояния хочется. Мне кажется, одна из главных задач психотерапии заключается в возможности перейти от аффектов к переживанию, то есть в самом простом случае — провесить мостик между клиентским “мне плохо” и терапевтическим “подойдет ли тебе это”. Поскольку, пока клиент контактирует только со своими переживаниями, он остается изолированной территорией на карте возможностей. Можно бесконечно долго испытывать злость, не понимая, с чем она связана и находиться в реактивном отыгрывании, т. е. ощущать неудовлетворенность, но не осознавать, в чем именно сейчас находится нужда. Другой в принципе появляется только как символ потребности, он вызывается из небытия напряжением дефицита и возможностью его компенсации. Затасканная терапевтическая фраза “а ты меня видишь?” в основном про это — а присутствую ли я для тебя как предчувствие изменений. Можно сказать, что основная задача реальности — напоминать, что именно сейчас я хочу. Высвечивание реальности согласно силуэтам ожиданий позволяет ощутить себя как активную силу, организующую возможность для их осуществлений. Подобная ситуация, а именно, застревание в индивидуализме, в силу своей незавершенности, аккумулирует  большое количество драйвов, динамика которых может создавать иллюзию большого и интенсивного события. Тем не менее, встреча не происходит, поскольку подобное взаимодействие осуществляется последовательно — пас одному участнику диалога, затем другому. Предъявляемые чувства не становятся фигурой диалога, а служат способом для сброса индивидуального напряжения. Нет возможности остановиться и увидеть Другого, который в этот момент также смотрит на тебя. Встреча это то место, где происходят изменения, когда я не игнорирую Другого привычными для себя способами, а являюсь ему в предельной форме понимания и осознавания себя. Чтобы произошла встреча, необходимо без всякого следа сомнения отметить, что “Я — здесь”. Возможность стать для клиента Другим не осуществляется сама собой, только благодаря общему пространству. Необходимо быть с клиентом и тогда, когда он вцепляется в себя и томится в аутизме, рассматривая терапевта лишь как внешнего наблюдателя своей ситуации. Постепенно у него развивается способность наблюдать себя не столько носителем симптома, сколько участником диалога, что сильно смещает точку зрения как на саму проблему, так и на источники ресурсов, которые необходимы для ее решения. С одной стороны, голова всего лишь обслуживается эмоциональную сферу, а с другой — без нее эмоциональные события не могут стать элементом наблюдаемой реальности. Тело первым реагирует на изменение в поле организм-среда, однако без концептуализации происходящего оно не становится композицией опыта. Аффект не становится переживанием, если он не осознается, как нечто, происходящее со мной, а для этого необходима некая схематизация бытия, сравнение того, что есть с тем, что было раньше. Основная сложность, с которой клиент приходит за помощью — это ситуация незавершенной индивидуации, то есть становления личности достаточно автономной для того, чтобы сохранять свои границы, самостоятельно поддерживать непрерывность идентичности и быть достаточно гибкой в вопросе приближения-дистанцирования, поскольку эти условия необходимы для развития и изменения. Здоровая автономия не является синоним аутизация, скорее это срединный положение между зависимостью и одиночеством. Автономия предполагает, что человек пользуется поддержкой среды, не теряя при этом своей свободы в выборе вариантов ее использования, тогда как свобода от окружения вообще является скорее невротической конструкцией, чем правдой жизни. Незавершенная индивидуация диагностируется всякий раз когда основанием моего собственного бытия являюсь не я сам, а некие внешние условия, люди и устремления. То есть, когда меня самого недостаточно для того, чтобы доверять тому что происходит и поэтому необходимо оглядываться на некие предустановленные данности. Подтверждать свое право быть соответствием некоторому “большому” нарративу. Как будто в свое время послание от значимых людей “ты — хороший” не интроецируется и не присваивается окончательно, так что к нему постоянно приходится обращаться в более позднем возрасте, выстраивая вокруг этой оценки свое самоощущение. При этом часто присутствует острое желание автономии и фантазия о том, что каким-то образом ее можно достичь в симбиотических отношениях. Хотя на самом деле для этого всего лишь необходимо получить по лицу перерезанной пуповиной. Как будто внутри  клиента находится бездна, которую необходимо насытить признанием, и только после этого жизнь становится возможной. Негативный опыт нельзя пережить заново, но его можно трансформировать в другом опыте отношений. Невроз это застывшее переживание. Субъективно нарушение индивидуации переживается как ситуация, в которой “со мной ничего не происходит”. То есть, вокруг может происходить много событий, но в них не получается присутствовать полностью, а лишь какой то не самой значимой частью. Или, из всего того, в чем присутствовать удается , не получается создать некий “несгораемый” опыт, который останется после того, как событие завершится. Другими словами, не получается признать и присвоить себе собственную активную позицию. Как будто очень рискованно и опасно выдвигаться вперед. Например, в эмоционально-зависимых отношениях один из партнеров предпочитает жить не своей жизнью, а интересами другого в обмен на гарантированное постоянство связи. Делается это не от альтруизма, а от ужаса одиночества, поскольку как ни пусты или травматичны будут  эти отношения, в их рамках  с помощью партнера удается худо-бедно подтверждать свое существование. Другой становится гарантом и условием бытия. Обо мне помнят, следовательно, я существую. Сепарационная тревога в этом случае становится настолько невыносимой, что просто напросто толкает к воспроизведению отношений инфантильной зависимости, внутри которых между партнерами не существует границ. Получается, что мы имеем дело с затянувшимся кризисом индивидуации, когда здоровая зависимость еще не сформирована, а инфантильная — уже слишком травматична, поскольку очень сильно не коррелирует с реальностью. Обреченная на неудачу попытка получить от объекта аддикции большее количество любви, чем он может дать, стремление взять не только его любовь, но и символически любовь всех остальных живых существ, желание насытиться раз и навсегда, то есть совершить примитивное оральное поглощение в конечном счете приводит к противоположным эффектам — отвержение одного разрушает надежду на отношения вообще, малейшая фрустрация рождает тотальное ощущение тупика и безысходности. И как фундамент сепарационной тревоги — невыносимое переживание пустоты внутри, которую природа, как известно, не терпит. Следующая картинка напрашивается сама по себе — задача терапевта заключается в том, чтобы быть с клиентом в то время, пока он переходит от инфантильной к здоровой зависимости в качестве промежуточного объекта, в качестве опоры, от которой необходимо оттолкнуться. Терапевт может придать клиенту “вторую космическую” скорость для того, чтобы он в конечном счете, после бесконечных вращений вокруг тонких и чрезвычайно важных тем, смог пережить сепарацию с терапевтом и быть способным строить не только искусственные терапевтические, но и вполне обычные, человеческие отношения. То есть психотерапия — это создание определенной иллюзии, которая необходима для интеграции в реальность. Мне нравится метафора про некую “несгораемую сумму” эмоциональности, которую можно взять с собой и в дальнейшем создать на ее основе фундамент для построения равных отношений, лишенных требовательности и исключительности. Выход из слияния всегда оказывает очень болезненным, но при этом чрезвычайно важным. Часто кризис слияния переживается с отчаянием, кажется, что состояние только ухудшается и отсутствие опор приводит к страху тотальной потери себя. Соответственно, это сопровождает огромный соблазном вернуться к привычным моделям отношений. Но если с помощью терапевта удается в этом месте задержаться, тогда знакомство с собой происходит как будто бы с нуля, заново, с удивлением и трепетом. Вот это воодушевление и изумление от того, каким я еще могу быть, становится важным ресурсным компонентом изменений. Словно бы инъекция реальностью начинает расходиться по тканям, делая возможное существующим. Слияние дарит устойчивое ощущение тепла и подтверждения собственного бытия заботой и присутствием другого. Его постоянство оберегается неотделимостью собственной жизни от активного внимания партнера — словно бы последний вдувает в голема жизнь, включает лампочку в электросеть, наполняет воздушный шарик объемом своих легких. Вместе с уходом партнера из жизни уходит также объем, краски и активность. Рука об руку с удовольствием идет тревога быть брошенным. И чем больше такого исключительного удовольствия — удовольствия, которое нельзя ощутить иными способами — тем больше и требовательней становится тревога, которую можно погасить только ежедневными инвестициями внимания, которые словно пеленг подтверждают — я еще рядом. Отношение это то место, где можно оставаться самим собой, не подвергая атаке то, что в данный момент является важным. Самое главное, что один человек может дать другому — это безусловное признание его права быть собой. То есть, подтвердить его существование в качестве себя. Завершенная индивидуация гарантирует устойчивость в опоре на себя. Границы помогают определит, что принадлежит мне в контакте, а что — нет. С одной стороны, все высшие психологические защиты так или иначе оперируют личностными границами. Проекция расширяет границы, интроекция вдавливает, ретрофлексия удерживает, конфлюенция стирает, эготизм фиксирует, обесценивание не позволяет границам разделиться. С другой стороны, способ рассматривать результат работы этих механизмов в качестве исключительно персонального события, также является защитным механизмом, выносящим за скобки диалоговый процесс взаимодействия. Психотерапия это многомерный процесс. С одной стороны, у нас есть определенная терапевтическая цель — помочь клиенту признать себя, обосноваться на том фундаменте, который его поддерживает. С другой стороны, это путешествие проходит на клиентской территории, на которой существует множество способов сдерживать продвижение, поскольку важно не только что-то обнаружить, но и дать себе право на это, интегрировать в целостную личностную структуру. И если для того, чтобы что-то обнаружить и дать возможность клиенту посмотреть на себя со стороны, достаточно технических интервенций, то для ассимиляции необходим достаточно высокий эмоциональный подъем. Он может быть связан, например, с переживанием отчаяния и бессилия, невозможностью продолжать находиться в тупике. Если в невротических конструктах страх связан с фантазиями о несуществующем, то на пути исцеления страх должен происходить из реальности. Страх того, что будет, если перемен не произойдет. Невроз связан с фантазиями, поскольку они организуют иллюзорное восприятие, спутанность, непроявленность некой базовой реальности. Фантазии манипулируют уже раз и навсегда состоявшимися образами, которые как будто существуют отдельно от личности, что проявляется даже на уровне языка — мы стремимся не испытывать страх, а предпочитаем знать, что он неизбежен. Мы хотим говорить о страхе в надежде на то, что он станет меньше и тогда к нему не нужно будет прикасаться. Однако реальность не является помойкой того, что уже произошло. Она все время находится в становлении, в точке перехода от непроявленности к ясности, к окончательности и умиранию. Невроз таким образом, искусственно продленная агония, топтание перед открытой дверью, в которую нельзя заглянуть, поскольку после этого ничего не будет так, как раньше. Поэтому внутри невроза нет механизмов для изменения, они всегда находятся за его пределами и все колебания ума, которые сопровождают нас в этом путешествии, всего лишь обслуживают его внутреннее обустройство. Невроз это форма одиночества, при котором не получается встретиться со своей реальность, а через нее прикоснуться к реальности другого человека. Метафорически напоминает комнату с кривыми зеркалами, которые вроде бы визуально расширяют пространство, а фактически, подобно гиперболоиду концентрируют всю активность на самом себе. Невроз — это сплошное Я без всяких признаков Мы. Можно сказать о том, что невроз является более естественным состоянием, нежели пребывание в аутентичной экзистенциальной реальности, поскольку последняя требует усилия, которое никогда не станет устоявшимся и не требующим для своего осуществления необходимой концентрации внимания. Не случайно, что одиночество является эквивалентом такого частого состояния как тревога и панические атаки. Паника возникает в ответ на беспомощность, когда нет никакой возможности пережить ситуацию. Когда нет механизмов ассимиляции этого опыта, а вместо завершения — хроническая неопределенность. Например, когда один партнер наносит другому эмоциональную травму, а затем ситуация, в которой с этим что-то можно сделать, не наступает. Не наступает по разным причинам — не получается встретиться из-за обиды или из-за зашкаливающей злости — но итог один. Травма отношений должна лечиться именно в отношениях и если этого не происходит тогда признание одиночества и невозможности разделить с кем-то свою боль переходит в панику. В некоторых случаях самосовершенствование также приводит к одиночеству, поскольку пресловутая “опора на себя” и ценность самоподдержки исключают возможность приблизиться или делают это приближение настолько стремительным, что от него хочется убежать. Беда контрзависимого человека — как нарушение контроля дозы у алкоголика — можно достаточно долго находиться одному, уверяя себя и окружающих в том, что это является осознанным жизненным выбором. Однако, при угрозе отношениями сближение происходит так быстро и ценность отношений становится так велика, что они не выдерживают тяжести ответственности, которая на них ложиться. Ведь теперь отношения это способ спастись, тогда как раньше спасались от отношений. Получается, что отношения с Другим это та поверхность, которая необходима для того, чтобы тень, которую бросает на мир моя подлинность, вообще смогла бы проявиться. А с другой стороны, мое усилие, которое я прилагаю на границе между собой и остальными, заставляет эти фигуры оживать и завершаться в моем отношении к ним. Еще подумалось, что стремление вернуться в прошлое может быть продиктовано иллюзией возможности воспользоваться им лучше.Однако, если такое вообразить, окажется, что возвратившись, мы по прежнему будем искать в нем то, от чего отказываемся, не замечая того, в настоящем.  Это к вопросу о том, что отношения привязанности это уникальная лаборатория осознаваний, которая правда работает не пять дней в неделю, а исключительно здесь и сейчас. А психотерапия как “путешествие в прошлое”, к счастью,ограниченна временем сессии. Магия становится магией, когда заканчивается. Во всех остальных случаях это просто жизнь.
Подробнее
#идентичность
#азовский интенсив 2017
#развитие личности
#третийдальневосточный
#Групповая терапия
#андреянов алексей
#константин логинов
#автономия и зависимость
#четвертыйдальневосточный
#лакан
#привязанность
#галина каменецкая
#пятыйдальневосточный
#коневских анна
#символизация
#федор коноров
#пограничная личность
#видеолекция
#вебинар
#психическое развитие
#динамическая концепция личности
#желание
#наздоровье
#зависимость
#тревога
#объектные отношения
#эссеистика
#ментализация
#Коктебельский интенсив-2017
#символическая функция
#кризисы и травмы
#диалог
#стыд
#эмоциональная зависимость
#Семейная терапия
#сновидения
#работа психотерапевта
#слияние
#пограничная ситуация
#панические атаки
#контакт
#экзистенциализм
#эссенциальная депрессия
#партнерские отношения
#проективная идентификация
#посттравматическое расстройство
#эмоциональная жизнь
#катерина бай-балаева
#4-я ДВ конференция
#травматерапия
#неопределенность
#елена калитеевская
#психологические защиты
#Хеллингер
#свобода
#самость
#шизоидность
#сухина светлана
#денис копытов
#людмила тихонова
#эдипальный конфликт
#контейнирование
#мышление
#сеттинг
#кризис
#психические защиты
#алкоголизм
#переживания
#невротичность
#депрессия
#От автора
#теория Self
#леонид третьяк
#постмодерн
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#хайдеггер
#сепарация
#научпоп
#экзистнециализм
#перенос и контрперенос
#Индивидуальное консультирование
#осознавание
#алекситимия
#елена косырева
#Мастерские
#эмоциональное выгорание
#привязанность и зависимость
#делез
#проекция
#агрессия
#костина елена
#онкология
#поржать
#меланхолия
#тренинги
#отношения
#теория поля
#полночные размышления
#расщепление
#Боуэн
#лекции интенсива
#полярности
#означающие
#оператуарное состояние
#психологические границы
#психотерапевтическая практика
#дигитальные объекты
#шопоголизм
#владимир юшковский
#истерия
#признание
#личная философия
#психоз
#Бахтин
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#алла повереннова
#теория поколений
#Архив событий
#латыпов илья
#василий дагель
#Новости и события
#выбор
#время
#клод смаджа
#Другой
#завершение
#самооценка
#даниил хломов
#интроекция
#буддизм
#Тренинги и организационное консультирование
#психическая травма
#гештальт-лекторий
#евгения андреева
#семиотика
#анна федосова
#случай из практики
#Обучение
#галина елизарова
#невроз
#архив мероприятий
#юлия баскина
#Ссылки
все теги
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования