Психотерапия и буддизм: точки пересечения
Несмотря на то, что кажется, будто наша текущая психическая активность в виде мыслей, переживаний и так далее исчерпывающе являются нами, есть способы убедиться в том, что это не так. Разумеется, эту естественную установку сознания не только трудно преодолеть, но даже трудно усомниться в том, что она является единственной перспективой.    Ведь то, что я проживаю, я проживаю именно как Я, от первого лица и с ощущением полного погружения. Это однако, не означает, что психическая активность при этом не может является всего лишь содержанием некоторого более глубокого процесса и поэтому его наполнение может меняться, в том числе и радикально.    Именно эту перспективу предлагает буддизм, утверждая, что страдание, то есть рефлекторная вовлеченность в содержание психического, может быть преодолено. Для этого надо совершить ряд действий, которые могут привести к преодолению неведения - глобальной ошибки ума, приводящей к страданию.    Суть неведения в двух словах заключается в том, реальность строится на основании двойственности субъекта и объекта. Нам кажется, будто знание, которым мы обладает, имеет объективный статус и все, что мы думаем о вещах, является их объективной характеристикой, собственной природой, однажды установленной неким актом творения.    Однако, на самом деле все обстоит прямо противоположным образом - акт творения происходит прямо сейчас, непрерывно, но творец отчужден от результатов творения. Субъект сначала творит собственную реальность, затем забывает об этом и приписывается в ней как гость, а не хозяин.    Сам способ конструирования реальности оказывается внеположным форме, которая появляется результатом его работы - именно это создает известную неполноту любой системы знания и одновременно является выходом из нее. Другими словами, это и есть благородный путь понимания, который разрушает двойственность и выводит за пределы не столько страдания, сколько причины, которая  его вызывает.   Похожие вещи происходят и в психотерапевтическом процессе. Феномен, который мы наблюдаем у клиента, интересен лишь тем, какие образом он репрезентирует мышление, внутри которого появляется. Сам феномен оказывается заряженным напряжением намерений, которые определяют динамику индивидуального смысла. Это и есть тот самый гештальт, который создает рамку для восприятия и определяет границы мира, в котором мы вынуждены - до поры, до времени - “мотать срок”.   Происходящее является приятным, неприятным или безразличным и эта реакция определяет следующее действие, которое будет совершаться. Мы можем работать на уровне этой динамики, улучшая эффективность индивида в удовлетворении персональных интенций, но это будет всего лишь движение в рамках сансары. Нам важно выйти за пределы навязчивости, которая толкает нас в слияние с тем или иным опытом.   Для этого хорошо бы перестать смотреть на себя как на устойчивую самость, имеющую собственную природу, и видеть вместо этого процесс определения этой природы некоторой предшествующей ей позицией мышления. И, замечая эту позицию, переопределять форму своей субъективной реальности.    Очень важно, чтобы эта позиция была внеположна текущей версии психического состояния. Таким образом, сама по себе работа по обнаружению основания, обуславливающего форму, меняет и саму форму, поскольку включает её в более широкий контекст психического и показывает ее обусловленный характер.   Психическое содержит внутри себя две инстанции: первая воспринимает реальность, а вторая репрезентирует воспринятое, тем самым присваивая его и делая сознательным. Это давно стало общим местом - форма знания, которую мы получаем, больше говорит не об объекте, но о субъекте знания - о том, кто это знание формирует.    О том же самом, но с другой стороны. Парадокс бытия заключается в том, что с одной стороны, субъект вынужден придавать смысл происходящему, а с другой - постоянно от него отказываться. Или, другими словами, балансировать между одиночеством и принадлежностью, поскольку именно смысл создает мостик между этими двумя состояниями.    Проблема состоит в том, что придание смысла становится дорогой с односторонним движением. Субъект создает смысл, отказываясь от бытия. Он оказывается связанным этой ситуацией, поскольку смысл и указывает на нехватку бытия и защищает от нее так, что движение в противоположную сторону перестает быть возможным.    Что позволяет вырваться из этой ловушки? Выход располагается там же, где и вход. Парадокс отношений содержит в себе похожую динамику, которая была описана для индивидуального процесса. С одной стороны, для того, чтобы попасть в отношения, необходимо отказаться от себя. С другой стороны, благодаря этому отказу появляется возможность пробиться к другому, причем на весьма интимном уровне - там, где он сам также испытывает нехватку.    То есть, отношения не только предшествуют субъекту, придавая ему необходимую форму для того, чтобы он смог в них появиться. На следующем шаге уже субъект трансформирует отношения, исследуя то, каким образом его присутствие влияет на другого.    Подводя итог, можно сделать один общий вывод. Мы обречены на то, чтобы попасть в ловушку воображаемых идентификаций - так устроена логика психического развития, которую нельзя избежать или пройти другим маршрутом. Та же самая логика содержит в себе выход, то есть преодоление тупика, однако для начала этого движения необходимо совершить усилие.    Проблема же состоит в том, что необходимость этого усилия становится очевидной только на следующем шаге. То есть, для его проявления требуется некоторое трансцендентное событие. Возможно, таким событием становится симптом. Поэтому симптом важно не излечить и остаться на месте, но, оттолкнувшись от него, покинуть систему идентификаций, в которой он появляется.   Итак, в своем психическом развитии субъект, условно говоря, движется от структурализма к экзистенциализму. Структурализм предшествует и задает естественную установку сознания, которая воспринимает происходящее как объективно существующую реальность. Однако, этот же структурализм на следующем шаге сам оказывается заданным. Чем именно? Нерефлексивной позицией мышления или неведением, о котором говорилось выше.    То есть, по умолчанию субъект определяется тем, что ему предшествует, но это определение, в свою очередь, зависит от позиции мышления, которую необходимо обнаружить через рефлексию и, тем самым, преодолеть. Метафорически выражаясь, понять, что вокруг темно, можно только лишь включив свет.   Поэтому, благородные истины в своем последовательном изложении могут быть поняты так - страдание является атрибутом жизни ровно до тех пор, пока не обнаружится основание, которое к нему приводит. То есть, мы сами определяем, будет ли страдание “объективным” основанием нашего мира, подобно физическим законам. Но место, в котором этот выбор делается, не находится внутри уже существующего мира - это место необходимо обнаружить за его пределами. Собственно, только в этом месте мы и становимся подлинными субъектами своего опыта.    
Подробнее
Зависимость и объектные отношения
Терапевтическое расщепление аналитика - которое является результатом специального обучения -  парадоксальным образом приводит к интеграции прошлого и настоящего клиента, к диалектическому разрешению противоречий между поведением и мышлением. Это происходит благодаря тому, что терапевт одновременно и присутствует в отношениях и анализирует их. Он занимает позицию конечной точки точка переноса, но не выражает его содержания. Клиент соблазняется терапевтом на реальные отношения, но последний инвестирует фантазматические. Такая амбивалентная позиция задает необходимую разность потенциалов между воображаемым и символическим регистрами и приводит к перемешиванию различных измерений опыта. Попробуем развернуть эти тезисы.   Есть известное противоречие между истинной самостью и ложной - первая связана с удовлетворением потребности быть привязанным, вторая - с вынужденной сепарацией, в то время, когда надежная связь еще не установилась. Ложная самость отражает попытки справиться с разочарованием в отношениях самостоятельно, игнорируя совместность. В результате потребность в достаточно хороших отношениях оказывается нереализованной из-за того, что отношения продолжают оставаться важными, но при этом кажутся очень небезопасными для того, чтобы в них находиться.    Перенос содержит в себе оба эти компонента - завуалированную потребностью в более качественных отношениях (истинная самость) и явный способ избежать повторной ретравматизации (ложная самость). Явный не в смысле очевидный, но идущий в авангарде отношений, но при этом, до поры до времени, скрытый как от клиента, так и от терапевта. Для того, чтобы сделать его явным, необходима особая позиция терапевта.   Ложная самость в переносе организует отношения с терапевтом таким образом, чтобы в очередной раз получить подтверждение знакомого способа делать привязанность безопасной за счет дистанции и частичного присутствия. Клиент ищет в терапевте хороший объект, который поддержит эту игру и будет удовлетворять потребность на поведенческом уровне, например, любить клиента в той  форме, которая ему подходит, не имея задачи отрефлексировать правила этой игры и то, каким образом она появилась в жизни клиента.    Клиент ставит своей бессознательной целью аннулировать терапевтическую позицию и превратить терапевта в один из экспонатов своего внутреннего музея, то есть, фактически, лишить собственного бытия. Задача же терапевта состоит в том, чтобы сопротивляться этому влиянию и давать парадоксальный ответ на привычный для клиента вызов. Если клиент оперирует устоявшимися гештальтами для того, чтобы структурировать хаотический мир, терапевт предлагает сделать шаг от формы поведения к процессу мышления, который его запускает.     Истинная самость представлена опытом, который не был распознан и символизирован в ранних отношениях и поэтому он остается в виде диссоциированного первичного процесса; это некоторая потенциальность, которая, с одной стороны, стремится к проявлению, а с другой - не имеет возможности быть явленной без поддержки извне. Истинная самость, как травматическое ядро субъективности, является фундаментом для ложной самости. Эти два вида опыта находятся друг с другом во взаимозависимых отношениях - ложная самость необходима для того, чтобы скрывать диссоциированные части, но при этом внутри нее подготавливаются условия для актуализации истинной самости с последующей реляционной обработкой и ассимиляцией.    Задача терапевта, таким образом, состоит в том, чтобы фрустрировать проявления ложной самости и поддерживать проявления истинной. Однако, это не так просто, поскольку терапевт также обладает бессознательным и его способность делать выборы оказывается под сильным влиянием собственной ложной самости, которая вступает в молчаливый сговор с клиентской. В этом смысле терапевту важно занимать терапевтическую позицию, в которой он исследует измерение мышления, не только по отношению клиенту, но и по отношению к самому себе. Другими словами, в кабинете находится два клиента - один собственно клиент, а второй - собственный клиент.    Фрустрация ложной самости осуществляется через способность стать анти-объектом для требований, которые клиент проецирует на терапевта; требований, связанных с ожиданием непосредственного удовлетворения. Если зависимые отношения можно рассматривать как отношения диады, тогда  введение в пару аналитика как анти-объекта - или наблюдателя  в мета-позиции, который анализирует и клиента и терапевта - создает необходимую триангуляцию для формирования эдипальной ситуации и движения от пограничной организации контакта к невротической.    Мета-позиция аналитика, в которую он ускользает, отказываясь быть объектом удовлетворения для клиента, оказывается для последнего символическим фаллосом, задающим терапевтическую позицию - и с этой функцией, как возможностью наблюдать за психическими процессами - клиент идентифицируется в ходе работы. Перенос развивается от воображаемого регистра, когда клиент идентифицируется с качествами аналитика, к символическому, в котором клиент исследует устройство своих идентификаций. Метафорически выражаясь, удовлетворение потребности это рыба, возможность стать аналитиком для самого себя - удочка, которую клиент мастерит в процессе терапевтических отношений.    Проявления истинной самости в терапевтических отношениях могут быть самыми разнообразными, в зависимости от того, какой теоретической парадигмы вы придерживаетесь. Но в общем случае я бы попробовал сформулировать так. Мы переживаем клиента по тому эффекту, который он в нас вызывает. Истинная самость проявляется - и улавливается - в том случае, когда терапевт внезапно становится тем элементом пазлом, который точно занимает предуготованное ему место так, что на какой то момент логика терапевтических отношений становится ясной и очевидной.    Это обнаружение терапевта как того, в котором отражается не просто потерянное, но потерянное и забытое, останавливает навязчивое повторение и удвоение мира.  Когда прослойка символического, поддерживающая двойственность субъекта и объекта, внезапно исчезает и пропадает необходимость действовать. Метафорически выражаясь, если рассматривать ложную самость, или фантазм, как циклон, уносящий Элли в сказочную страну, в самом его центре есть место, в котором достаточно просто присутствовать. И никуда не надо идти, поскольку вы уже и так там.  
Подробнее
Психотерапия как практика символизации: две стратегии работы
  Основная задача психотерапевта - возделывать поле символического. И если представить это поле как горизонтальную плоскость, тогда в своей работы мы можем оказываться по обе стороны от этой границы - либо сооружать агротехнические конструкции на поверхности, либо рыть ямы и строить тоннели под землей.То есть, обрабатывать имеющийся символический слой или же способствовать его появлению. И выбор этих позиций будет определяться ведущим защитным механизмом клиента.    По отношению к символическому защитные психические механизмы делятся на два типа - вытеснение и отщепление (расщепление). Вытеснение изгоняет существующую репрезентацию за пределы сознательного так, что она может вернуться обратно только обходным путем, например, в виде симптома. Отщепление имеет дело с несимволизируемым материалом и, фактически, препятствует символизации. В результате этой работы внутри психики формируются диссоциированные области, не тронутые символизацией. То есть, их нельзя просто так ввести в сознательное - перед этим надо проделать работу по их символизации. Это важнейшее различие определяет разницу в терапевтических стратегиях.    К вытесненному материалу можно получить доступ непосредственно из сознательного путем обнаружения или конструирования связей в системе означающих. Мы восстанавливаем пропуски в сознательном посредством нового означивания. Эта работа проходит в измерении мышления - мы говорим, вместо того, чтобы действовать и за счет этого создаем отсутствующие репрезентации. Как говорил Фрейд - мы находим то, что уже есть в нашей психике. Диссоциированный опыт не существует в психическом и поэтому его нельзя найти и присвоить напрямую. Сознание может включить в сферу осознаваемого только то, что обработано субъективным и имеет статус квалиа; то, что фактически, несет на себе печать моего собственного. Диссоциированный опыт, в свою очередь, случается, но как бы не со мной.    С отщеплением дело обстоит сложнее. К несимволизированному материалу клиента нельзя получить доступ иначе, чем через то самое совместное действие, которое в терапевтической ситуации будет выглядеть как нарушение психической переработки со стороны терапевта и отреагирование в поведении. То есть, перед тем, как что-либо символизировать, необходимо это прожить. Проблема в том, что в таком проживании должны участвовать двое - и клиент, и терапевт. И на одном уровне. То есть, в этом случае терапевт также будет попадать в регрессивное состояние, в котором он будет растерян, переплетен с переживаниями клиента и какое-то время не будет способен об этом разговаривать в силу провала символической функции.     Сложность этой ситуации заключается в том, что в случае организации опыта вокруг отщепления терапевтическая траектория неизбежно проходит через темные области диссоциации и регрессии. И при этом сам по себе этот опыт подвергается атаке со стороны более высокоорганизованных защитных механизмов, например, обесценивания. Клиент может разочаровываться в терапевте, который не соответствует его ожиданиям, а терапевт начинает испытывать чувство вины за потерю своей позиции и считать, что такая форма присутствия не является терапевтической.   Моя позиция состоит в следующем. Способность к символизации и связывании влечений на объекте - в данном случае, терапевте - является более сложной формой организации опыта, чем фрагментация психики за счет диссоциации. В каком-то смысле степень развития способности к символизации напоминает влияние типа привязанности на возможность пользоваться отношениями - при безопасной привязанности отношения будут питательными, при дезорганизованной - угрожающими. Способность к символизации, подобно способности к установлению безопасной привязанности, не дается сама по себе, но вызревает в отношениях - с обязательным прохождением периода регрессии, спутанности и растерянности. Отрицание этой перспективы может приводить к тому, что огромный пласт психического измерения клиента будет проигнорирован в стремлении делать “правильную” терапию “правильным” терапевтом.    Неизбежный провал символизации, который случается всякий раз, когда клиент сталкивается со своим травматическим опытом, приводит к тому, что психика терапевта оказывается переплетенной с психикой клиента. Последний, фактически, “берет в аренду” недостающие у него самого психические функции у терапевта. В этом случае, метафорически выражаясь, сложность клиента становится сложностью терапевта на таком же уровне интенсивности, на каком она представлена в субъективном опыте клиента.    Символизация неразрывно связана с присутствием другого, поскольку первичный акт учреждения смысла происходит в отношениях. В мире, куда мы приходим, всегда уже кто-то есть. Можно сказать, что называя что-либо, я называю это другому; с иной стороны - присутствие другого побуждает меня к называнию. Через символизацию я представляю вещь другому. В случае провала символизации другого пока просто нет. Точнее, другой выступает в качестве вещи, с которой необходимо вступить в отношения на поведенческом уровне и только лишь затем репрезентировать опыт этих отношений - ему же самому, но пока не существующему в этом качестве. Другими словами, другой появляется через процедуру символизации.    Можно сказать, что символизация отражает эдипальную ситуацию - есть я, мой опыт и третий, кому я об этом говорю. Провал символической функции обозначает пограничную динамику - есть только диадные отношения, которые придется символизировать, читай - триангулировать. И здесь мы опять обнаруживаем известную дихотомию поведения и мышления, обладания или репрезентации. Таким образом, сначала необходимо удариться о препятствие и только потом приобрести способность указывать на это пальцем. Провал символизации означает, что между клиентом и терапевтом пропадает символическая прослойка - горизонт потенциального, который связан со скольжением означающих друг относительно друга.    Что же остается? Остаётся только наличествующее, пресловутое здесь и сейчас, в котором оба - клиент и терапевт - застревают как муха в янтаре. То есть, переплетение психик в случае провала символизации оказывается неизбежным - есть только ты и я пусть весь мир подождет. Другой, то есть терапевт, сначала оказывается частью психики клиента - условно говоря, вторым в диаде, и только лишь затем - третьим, с которым можно об этом говорить.    Еще одна деталь - если я не могу говорить о своем опыте, но только участвовать в нем, вовлекая в это действие другого, тогда я остаюсь набором ситуаций, которые со мной случаются. То есть, продолжаю быть набором частей, не соединяющиеся в целое, которое, как известно, больше, чем сумма слагаемых. Это означает, что трансцендентальный субъект, который объединяет множество отдельных психических актов в единое целое, невозможен без участия другого. То есть, возможность символизации покоится на фундаменте переживания опыта своих многочисленных провалов и это составляет “темную”, но неизбежную сторону психотерапевтической практики.   
Подробнее
Интерпретация как интерсубъективное событие
Статья впервые опубликована в издании "Журнал клинического и прикладного психоанализа"  https://psychoanalysis-journal.hse.ru/article/view/11728   Пестов Максим Геннадьевич – врач-психиатр, психотерапевт, магистр психологии, преподаватель магистерской программы НИУ ВШЭ, действительный член ППЛ, РПА и IARPP (International Association Of Relational Psychoanalysis and Psychotherapy)   Аннотация В статье описывается трансформация представлений об интерпретации как об однонаправленном воздействии аналитика на анализанда в сторону совместного интерсубъективного процесса, который затрагивает обоих участников аналитической ситуации. В статье представлены обобщения представлений о позиции аналитика с точки зрения теоретиков объектных отношений, представителей теории привязанности, интерперсональной и реляционной традиций. Практическая ценность работы заключается в том, что в ней описываются «требования» к аналитику, занимающему интерсубъективную позицию в отношениях с анализандом, а также выделяются условные «этапы» построения интерпретации, отвечающей вышеописанному требованию. Ключевые слова: субъект, интерсубъективность, диалог, феноменология, реляционная перспектива, психотерапевтические отношения, самораскрытие психоаналитика     Психоаналитический дискурс, с одной стороны, является уникальной позицией в исследовании человеческого бытия, а с другой стороны, в этой уникальности он также оказывается и саморефлексивным, то есть обращенным на изменение и преображение самого себя. В истории развития психоаналитической мысли отражена существенная трансформация большинства основополагающих понятий и концепций. Эта трансформация связана в том числе с изменениями представлений о том, какой характер имеет связь между двумя субъектами – аналитиком и анализандом – и каким образом осуществляется взаимодействие между ними. Интерпретация – как событие, которое «запускает» изменения – имплицитно отражает актуальные представления об условиях таковых изменений. В этом тексте я постараюсь отразить связь этих представлений с техническими стратегиями, которые позволяют воплотить ценности реляционной парадигмы в клинической практике. Итак, начнем с краткого исторического экскурса. Традиционно интерпретация рассматривалась как односторонний процесс, направленный от аналитика к клиенту. Клиент при этом свободно ассоциирует и тем самым предоставляет аналитику материал несимволизированного первичного процесса, тогда как последний с помощью вторичного процесса символизации перерабатывает эти данные и сообщает клиенту результат в виде интерпретации. Недостаток этой модели заключается в следующих моментах: во-первых, интерпретация традиционно считается вербальной, то есть содержащей в себе только объяснение, и это существенно сужает объем передаваемого опыта от аналитика к клиенту исключительно до когнитивного измерения. Во-вторых, вектор влияния в этой модели по определению является односторонним, направленным от аналитика к клиенту, тогда как взаимное влияние их друг на друга либо никогда не рассматривалось, либо считалось помехой, которую необходимо преодолевать. Современное представление об интерпретациях, соответственно, выводит их за пределы ограничений вербального спектра – сейчас интерпретацию можно смело расширять до понятия интервенции, то есть включать в нее любой, в том числе эмоциональный отклик терапевта. То есть формы проявления интерпретации существенно разнообразились. Но это еще не вся модификация понятия. Форма интерпретации – эмоциональный отклик, молчание, активное объяснение – не является ценностью сама по себе, но требует своего рассмотрения в контексте субъективного опыта аналитика, внутри которого эта интерпретация вызревает. Это очень важный концептуальный разворот, благодаря которому мы делаем шаг от формы и содержания интерпретации к контексту ее появления. Здесь мы разводим техническую часть интерпретации – ее форму и содержание – и отношенческую, связанную с тем, в каких именно отношениях аналитика и его клиента она появляется. Шаг в сторону отношений может быть не совсем ясен на первый взгляд. Для этого необходимо бросить взгляд в сторону феноменологии. Как мы помним, объективная реальность никогда не дается нам непосредственно, но как феномен, возникающий внутри нашего ума. Даже когда мы пытаемся описать клиента максимально объективно, вынося за скобки преждевременно возникающее знание о нем, мы тем не менее описываем работу нашей психики, которая поставляет те или иные феномены тем или иным актом сознания. То есть интерпретация является феноменом, который больше говорит о субъективности аналитика, чем сообщает окончательную информацию о перипетиях внутреннего мира клиента. С другой стороны, субъективность аналитика является частью интерсубъективной ситуации. Но для того чтобы это произошло, необходимо занять особую позицию, то есть позволить себе погрузиться в состояние «двух психик». Внутри этого состояния все, что можно зарегистрировать как происходящее внутри индивидуальной психики, рассматривается как принадлежащее системе отношений, то есть индивидуальное трансцендирует к совместному. Получается любопытная штука, по своей структуре напоминающая матрешку – мы можем наблюдать ряд процессов, которые вложены друг в друга и, соответственно, определяются чем-то внеположным себе. Так, сначала мы воспринимаем те или иные феномены, и они определяются предшествующими актами сознания. На следующем шаге сами акты сознания оказываются не самостоятельно действующей силой, но процессом, который определяется интерсубъективной ситуацией, то есть присутствием Другого. То есть содержание моей собственной психики уже не определяется только лишь персональным бессознательным процессом; он, в свою очередь, определяется бессознательным процессом Другого, точнее, бессознательной коммуникацией с ним. Теперь можно попробовать описать модель интерпретации полностью. Мы исследуем клиента не для того, чтобы изучить его в позитивистском смысле, но для того, чтобы он появился как феномен в нашей психике. Когда это происходит, оказывается, что наше знание о клиенте уже не является исключительно нашим, поскольку оно само определяется присутствием Другого. Здесь возникает первое требование, адресованное к терапевту. Важно, чтобы присутствие Другого влияло на наше знание о нем. Здесь следует помнить, что это влияние может оказаться совершенно нежелательным терапевту – клиент может приглашать нас туда, где нам совершенно нечего делать, если бы мы выбирали это исходя из своего здравого смысла. Вызов к терапевту здесь заключается в том, чтобы он смог позволить себе на некоторое время оставить привычный берег, на котором привык обитать. То есть первое требование к интерпретации состоит в том, чтобы терапевт, ее осуществляющий, был вовлечен и впечатлен присутствием клиента. Важность этой впечатленности очень проста, но при этом фундаментальна. По умолчанию мы воспринимаем Другого как говорящее и двигающееся тело, и в этом измерении он мало чем отличается от троллейбуса, в котором играет громкая музыка. Нам нужно совершить усилие для того, чтобы за телесным покровом увидеть автономную психику, которая точно так же, как и мы, является центром своего персонального мира. Для того чтобы на месте Другого видеть не объекта, но субъекта, необходимо осуществить серьезное усилие. Дефицит этого усилия со стороны значимого Другого в раннем детстве приводит к разной степени самообъективации в более позднем возрасте. Усилие, которое мы совершаем для того, чтобы воспринимать Другого не как объекта – проекцию собственных ожиданий, но как субъекта с автономной психической жизнью, является обоюдоострым. С одной стороны, это безусловно важно для Другого, поскольку не ограничивает пространство возможного бытия. С другой стороны – и об этом очень подробно писала Джессика Бенджамин – способность видеть субъекта в Другом является фундаментальной потребностью и для нас, поскольку жизненно необходимо получать признание только от того, кого вначале мы признаем сами (Benjamin, 1988). Второе требование заключается в том, что впечатленность сама по себе является скорее моментальным снимком происходящего, тогда как последнее нуждается в постоянном развертывании, для которого необходимо специальное усилие. Здесь можно провести аналогию с тем, как осознавание дополняется памятованием – первое обнаруживает реальность, тогда как второе удерживает фокус внимания на обнаруженном и корректирует отвлечение. Впечатленность, возникающая у терапевта, может производить в его психическом мире достаточно серьезные изменения, вплоть до таких, которые подводят терапевта к пределам его собственного смысла или декомпенсируют невротические защиты, тем самым обостряя бессознательные конфликты. Терапевт может реагировать на эту – безусловно временную, декомпенсацию – двумя способами: он может либо покидать интерсубъективное поле и сохранять свою идентичность устойчивой ценой потери отношений, либо оставаться во взаимодействии для того, чтобы придать смысл этой деконструкции задним числом. То есть принцип неопределенности Гейзенберга продолжает действовать и здесь, в поле терапевтических отношений: можно либо знать – путем объективации, либо участвовать – сохраняя отношения друг с другом в качестве субъектов, но не то и другое одновременно. Таким образом, смысл второго требования заключается в том, что оно, с одной стороны, постулирует серьезный вызов для терапевта, а с другой – призывает его не отступать от впечатленности и длить ее своим собственным усилием. Задача терапевта фактически заключается в том, чтобы в ходе терапевтической ситуации он мог позволить себе немного выйти за пределы своего невротически организованного пространства привычного смысла – ибо точно к тому же мы призываем и клиента. Здесь мы подходим к важному концептуальному месту: различные теории психического развития признают, что нарциссическая травма возникает в тот момент, когда значимый взрослый останавливает естественную экспрессию ребенка и насильно упаковывает ее в приемлемые формы выражения в тот момент, когда сам не имеет возможности справиться со своим откликом на ее проявления (Mitchell, 1996). Другим словами, в тот момент, когда в отношениях мы подходим к собственному пределу выдерживания, мы останавливаем процесс субъективации, то есть присутствия в контакте с двух сторон – со своей стороны и со стороны партнера. В данному случае клиента, если речь идет о терапевтических отношениях. Итак, задача терапевта в таком ключе становится весьма нетривиальной. Ему необходимо поддерживать процесс субъективации клиента даже в тот момент, когда его собственная способность сохранять присутствие требует значительных усилий. (здесь не совсем понятно). Однако в этом есть и хорошая новость – если терапевт способен выдерживать проявления субъективности клиента и откликаться на его запросы, исходя из своей впечатленности, этот процесс оказывается терапевтичным для обоих участников диалога. Поскольку для психического развития требуется постоянная активация первичных процессов, которая возникает в тот момент, когда я как субъект попадаю в непривычное для себя место. Таким образом, второе требование к интерпретации состоит в том, чтобы не отступать от впечатленности и сохранять интерсубъективную позицию, несмотря на то что для этого придется пожертвовать устойчивостью собственных идентификаций. Но в этой способности, собственно, и состоит одна из главных характеристик субъектности – иметь возможность идентифицироваться не с определенным образом себя, но с самим процессом субъективации, то есть с изменением, осуществляющимся вопреки ситуации и благодаря специальному усилию (Косилова, 2020). Перейдем теперь к технической стороне вопроса и попробуем описать этапы осуществления интерпретации с опорой на описанные выше требования к терапевту. На первом этапе нам прежде всего важно поддержать субъективацию клиента. Или, иными словами, произвести феноменологическую редукцию, то есть пригласить клиента сделать шаг от естественной установки сознания к рефлексивной (Шпигельберг, 2006). Субъективация предполагает движение от содержания сознания к тем процессам, которые лежат в его основе. Например, клиент жалуется на страдание, связанное с навязчивым стремлением производить хорошее впечатление на окружающих. Собственно, это стремление и является естественной установкой сознания, в рамках которой клиент действует с единственной целью – избежать осознавания внутрипсихического конфликта. То есть естественная установка сознания фактически закрывает доступ к «другой» сцене, на которой происходит разыгрывание и навязчивое повторение незавершенной задачи развития. Тогда актом сознания, производящим содержимое сознания, то есть определенное поведение – в данном случае стремление нравиться, – будет определенный защитный психический процесс, который избавляет клиента от непереносимых переживаний. Например, разочарование в собственных способностях стать родителем для своих родителей и злость на последних за то, что они относились к ребенку очень функционально. Установление рефлексивной установки сознания прямо противоположно действию защитных механизмов – фактически мы пускаем пленку, на которой записана последовательность психических событий, задом наперед. Но самое главное значение этой процедуры даже не в том, что в результате клиент сможет обнаружить источник своего поведения, которое вызывает страдание. Через исследование рефлексивной установки мы можем найти слепок той интенциональности, которая в свое время была остановлена опекающим окружением и которая может вновь получить свое развитие в терапевтических отношениях. Таким образом, на первом этапе интерпретации, нам важно обнаружить страдание клиента не как индивидуальный процесс, но как интенциональность, обращенную к другому. Как мы помним, интерсубъективность предполагает бессознательную коммуникацию между двумя субъектами, но для начала этой коммуникации необходимо, чтобы на месте клиента появился субъект бессознательного. Смена позиции – от пользователя психическим аппаратом к его исследователю – происходит благодаря процедуре феноменологической редукции. На следующем этапе нам важно поддержать субъективацию, но теперь уже терапевта. Во-первых, в этом нуждается сам терапевт, поскольку для него важно не уступить своей вовлеченности, даже если это угрожает стабильности его идентификаций. Во-вторых, как указывал Арон, клиент нуждается не столько в содержании интерпретации, сколько в открытии той субъективности, которая эту интерпретацию произвела (Aron, 1992). Этот поворот от содержания к связи в точности повторяет парадигмальный сдвиг, который совершили теоретики объектных отношений, когда установили, что привязанность является ценностью сама по себе, как универсальный фундамент для удовлетворения конкретных влечений (Боулби, 2019). Итак, руководствуясь идеей о том, что клиент пытается обнаружить в терапевте субъекта, который, так же как и он сам, является человеческим существом с присущим ему бессознательным и, как следствие, сопротивлением, травмами и прочими прелестями несовершенства, мы можем ставить своей целью приоткрывать для клиента особенности тех психических процессов, которые отвечают за формирование интерпретации. Эта позиция ставит перед нами очень важный вопрос о степени самораскрытия терапевта. Самораскрытие может быть полезно, если оно отвечает на вопрос, заключающийся в бессознательной интенции клиента, и помогает прояснить потребность последнего в контексте отношений (Greenberg, 1995). Таким образом, субъективация терапевта включает в себя и феноменологическую редукцию, то есть рефлексию о том, в каких процессах рождается интерпретация, и реляционную перспективу, то есть рассмотрение этих процессов как функции отношений и реакции на впечатленность клиентом. Третий этап интерпретации продолжает развивать отношения между клиентом и терапевтом, непосредственно фокусируясь на их взаимодействии. На этом этапе происходит встреча двух субъективностей, раскрытых на предыдущих шагах, и поддерживается обмен между ними. Для описания этого процесса можно воспользоваться представлением Винникотта о том, что интерпретация является для клиента не истиной в последней инстанции, но пониманием, которое совместно конструируется с участием терапевта (Винникотт, 2017). Последний не обладает объективным знанием о том, как устроен внутренний мир клиента, но может приглашать его на танец, в ходе которого, через приближение и отдаление, принятие и отбрасывание формируется, прежде всего, опыт разделенности и совместности. В этом смысле интерпретация принадлежит не терапевту, но терапевтической ситуации, и невозможно сказать ничего определенного о ее содержании до тех пор, пока не закончатся отношения, в которых она рождается. При таком подходе интерпретация оказывается рискованным предприятием для терапевта, ведь он принимает вызов покинуть спокойную бухту тихой теории и отправиться в плавание к другим берегам, через бурное море с незнакомыми течениями и переменчивой погодой. Отношения между двумя субъектами всегда имеют асимметричный характер – отклик Другого немного отличается от того, что я от него жду, и я сам произвожу несколько иное впечатление, чем ожидаю. Это несовпадение целиком связано с наличием бессознательного, однако важно понимать, что только субъект способен действовать с опорой на эту психическую инстанцию. Субъект по сути является модусом бытия, позицией, в которую приходится приходить с помощью усилия. Индивид, в отличие от субъекта, не имеет доступа к бессознательному и поэтому оказывается поглощен нарциссическими идентификациями – этот процесс, например, описывали Поршнев под названием «суггестия» и Макс Вебер как «жизненный порыв» – подчиненность инструментальному интеллекту, направленному на решение повседневных задач. Вспомним, что отношения структурируются объектом маленькое а (по терминологии Лакана, – здесь лучше сразу напомнить, м.б. взять в кавычки — да, давайте так и сделаем) – Другой, в данном случае аналитик, занимает место объекта причины желания (Лакан, 2004). Он занимает это место в фантазиях клиента, а не в реальности; более того, аналитик часто совсем не обладает теми качествами, которые на него проецирует клиент. Но важно, чтобы терапевт смог отозваться на это приглашение, поскольку подобный отклик валидизирует интерсубъективный процесс клиента, связанный с незавершенной задачей психического развития. Когда терапевт принимает приглашение и занимает место объекта причины желания клиента, он сам становится субъектом бессознательной коммуникации. Либо не становится, выбирая оставаться не вовлеченным во взаимодействие, абстинентно-нейтральным носителем предельной рациональности. Эта коммуникация затягивает терапевта в разыгрывание сложного бессознательного сценария клиента, однако этот сценарий невозможно осознать, стоя на берегу, не погружаясь в поток с головой, не ощущая потери дна под ногами. Итак, интерпретация в настоящее время рассматривается не только как способ придать смысл происходящим у клиента бессознательным процессам, но и прежде всего как создание пространства, в котором эти бессознательные процессы разворачиваются. Эта меняет перспективу психотерапевтических отношений, поскольку как бессознательное клиента, которое предоставляет материал первичных процессов, так и сознательное аналитика, который отвечает на это вторичными процессами, перестают быть индивидуальным состоянием, но становятся реляционной функцией. В таком понимании интерпретации отражаются основные ценности интерсубъективной перспективы, которые обнаруживают сложности ее практического осуществления за кажущейся простотой концепции, как-то: неизбежность бессознательной коммуникации в сочетании с усилием, которое необходимо приложить для того, чтобы ее не избегать; хрупкий баланс между открытостью к диалогу и важностью сепарации и автономии; способность находить опоры не только в остановках, но и в процессе, который наполнен неопределенностью и вызовами управляемого трансцендирования. Все это, при аккуратном исполнении, позволяет клиенту получить доступ к бессознательным тектоническим процессам, которые определяют текущий ландшафт его психической жизни.   Список литературы   Боулби Дж. Создание и разрушение эмоциональных связей. М.: Канон+, 2019. Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2017. Косилова Е. Субъект как тот, кто говорит «Нет» // Ценности и смыслы. М., 2020. Т. 67. № 3. С. 45–58. Лакан Ж. Четыре основных понятия психоанализа. М.: Гнозис/Логос, 2004. Шпигельберг Г. Феноменология в психоанализе // Логос. М., 2006. № 6 (57). Aron, L. (1992) Interpretation as expression of analist’s subjectivity. Psychoanalytic Dialogues The International Journal of Relational Perspectives. Vol. 2. Issue 4. Benjamin, J. (1988) The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination. Greenberg, J. (1995) Self-Disclosure: Is it Psychoanalytic? Contemporary Psychoanalysis, 31:2, P. 193–205. Mitchell, S. (1996) The Wings of Icarus: Illusion and the Problem of Narcissism. Contemporary Psychoanalysis, 22:107–132.     Interpretation as an intersubjective event Pestov M. G.   Pestov Maxim Gennadievich – MD (psychiatrist, psychotherapist), MA (psychology), teacher of the master's program at the Higher School of Economics, full member of the PPL, RPA and IARPP (International Association Of Relational Psychoanalysis and Psychotherapy).   The article describes the transformation of ideas about interpretation – from the analyst's unidirectional influence on the analysand to a joint intersubjective process that affects both participants in the analytic situation. The article presents generalizations of ideas about the analyst's position from the point of view of object relations theorists, representatives of attachment theory, interpersonal and relational traditions. The practical value of the work is that it describes the "requirements" for an analyst who takes an intersubjective position in relations with the analysand, and also highlights the conditional "stages" of constructing an interpretation that meets the above requirement. Keywords: subject, intersubjectivity, dialogue, phenomenology, relational perspective, psychotherapeutic relations, psychoanalyst self-disclosure            
Подробнее
Три модели терапевтических отношений
  Для того, чтобы сориентироваться в собственной терапевтической позиции, можно выделить несколько моделей клиент-терапевтических отношений. Это выделение также может быть полезно для соотнесения теоретических концепций используемого метода с той или иной моделью для преодоления эпистемологического разрыва между тем, что делается и тем, как это объясняется. Выделение моделей основывается на историческом обзоре развития представлений о механизмах изменений в терапевтических отношениях и позиции терапевта в них. Для сокращения объема материала все написанное ниже является весьма сверхобобщенным представлением об эволюции терапевтического пространства.    Модель отстраненного наблюдателя.    Исторически эта модель была реализована на раннем этапе развития психоанализа, когда аналитик занимал нейтральную позицию и выполнял функцию “пустого” экрана, на который пациент проецировал свои внутренние конфликты. В этой модели аналитик стремился минимизировать проявление собственной субъективности для того, чтобы облегчить перенос пациента и не влиять на его содержание своим человеческим присутствием.   Несмотря на то, что эта модель является наиболее ранней, в ней можно легко оказаться, если в своей работе делать фокус только на исследовании процессов клиента, вынося за скобки отношений себя и отрицая взаимное влияние клиента и терапевта друг на друга. Другими словами, рассматривая феномены клиента как принадлежащие его интрапсихическому пространству. В такой модели терапия происходит только в пределах психики клиента и отсюда возникает другое ее название - психология одной персоны. Конфликт пациента, который приводит его в терапию, имеет внутрипсихическую локализацию и включает в себя противоречия между различными топическим структурами.   Модель контейнирующего эксперта.    Эта модель получила свое развитие, когда в психоаналитической практике стали появляться клиенты с более глубокой структурной патологией, а именно - пограничной и психотической организацией характера. В работе с такими клиентами для сохранения терапевтической позиции оказалось недостаточным использовать только лишь вербальные интерпретации, поскольку запрос клиента касался проживания еще не символизированных драйвов и аффектов. Терапевт должен был овладеть механизмом, который бы позволял “улавливать” первичный материал клиента и трансформировать его в пригодную для усвоения форму. Этот механизм был обоснован с помощью концепции о “контейнере” - особой выделенной части психики терапевта, внутри которой “переваривался” эвакуированный с помощью проективной идентификации аффект клиента.   Терапевт должен был сохранять границы контейнера непроницаемыми и не допускать попадание аффектов клиента из “терапевтической” части психики в “человеческую”, поскольку это могла бы привести к отыгрыванию и потере терапевтической позиции. В этой модели терапевт реагирует на внутриличностное клиентское расщепление собственным искусственным расщеплением. Если это расщепление оказывается несостоятельным и контейнер терапевта “пробивается” таким образом, что его “человеческие” переживания попадают в “терапевтическое” поле и хороший объект становится немножко плохим, это считается технической ошибкой.   В рамках этой модели существует допущение, что терапевт может полностью контролировать проявления своей субъективности. Косвенным образом это приводит к парадоксальному утверждение, что в рамках терапевтических отношений бессознательное, то есть, нечто, не поддающееся контролю, существует только у клиента, тогда как терапевт защищен от подобных проявлений своей позицией и технической оснасткой.   Конфликт в данной модели является, по сути, сепарационным - клиент переживает зависимость от отношений с плохим объектом и нуждается в приближении к объекту хорошему, которым для него становится терапевт. Преждевременное предъявление субъективности терапевта может быть воспринято клиентом как преследование со стороны плохого внутреннего объекта, который внезапно становится внешним.   Модель наблюдающего участника.    Эта модель появилась в ответ на сомнение в том, что поддержание расщепления терапевта является достаточно хорошим путем для обретения клиентом целостности. Попытка сохранить терапевтическую позицию любой ценой - и как показала практика, попытка глобально неосуществимая - вместо ожидаемого освобождения приводила к новому ограничению. Дело в том, что модель контейнера, поддерживая потребность клиента в принятии себя со стороны хорошего объекта, игнорировала другую важнейшую потребность, а именно, потребность в признании другого как отдельного субъекта. То есть субъекта, который помимо функций self-объекта - того, кто удовлетворяет и связывает - является источником дизъюнктивного опыта - фрустрирующего, развязывающего и маркирующего несовпадение двух субъективностей.   Разумеется, переход к подобной модели требовал эмоциональной готовности клиента встретиться с этими различиями. Главное в этой модели было признание того, что терапевт участвует в отношениях не только специальной психической инстанцией - контейнером - но психикой целиком. Поэтому терапевт, также как и клиент, “имеет право” вовлекаться в бессознательную коммуникацию, которая формально может выглядеть как нарушение терапевтической позиции, но по сути также является неотъемлемой, но очень сложной, частью отношений. В рамках этой модели терапевт не может регулировать бессознательную коммуникацию, но он может стараться использовать ее эффекты для исследования субъективности клиента. Хорошая новость этой модели состоит в том, что терапевт также меняется в ходе работы с клиентом, то есть психически усложняется. Конфликт, которым описывалось психическое функционирование клиента, включал в себя преодоление нарциссического кризиса и знакомство с инаковостью другого в условиях неопределенности и уязвленности своей открытости миру.       Нетрудно заметить, что логика представленности этих моделей в ходе эволюции психотерапевтических отношений сильно напоминает развертывание стадий психического развития в онтогенезе. Так мы замечаем, что становление терапевтической позиции стартует от шизоидно-аутистической стадии, когда объект еще не появляется в силу симбиотического (функционального) характера отношений; проходит стадию сепарации, при которой несвоевременное проявление субъективности терапевта угрожает актуализации пограничной персекуторной динамики; устанавливается в невротическом признании инаковости другого и попытках интегрировать различия в бОльшую персональную целостность.   Таким образом, в работе с разными типами клиентов и в разные периоды отношений с ними, мы можем выбирать ту или иную модель терапевтического присутствия, соотнося с ней те концепции, которыми мы пользуемся для понимания происходящего. Важно понимать, что выделение этих позиций не преследует своей целью установить иерархические отношения между ними - вовсе не означает, что интерсубъективная модель является обязательной для исполнения в любой ситуации. Терапевтические отношения, безусловно, интерсубъективны, но, в зависимости от ситуации и состояния клиента, мы можем выбирать позицию, при которой наша субъективность становится “видимой” в произвольном объеме. PS. Текст нуждается в дополнениях, поэтому буду рад комментариям, замечаниям и указаниям на неточности в описании.      
Подробнее
Интерсубъективная модель эмоциональной зависимости
Эмоциональная зависимость, с одной стороны, является весьма болезненным состоянием для того, кто его проживает, а с другой оказывается исключительно точной метафорой устройства субъективности вообще. Подобная экстраполяция уже была использована в отношении паранойи и нарциссизма, когда одна из форм организации персонального опыта позволяла описать общие закономерности психического устройства, даже если в этом опыте не была представлена клиника - психотическая или пограничная, соответственно. Попробуем сделать похожее преобразование и для феномена эмоциональной зависимости.    Метафорически выражаясь, идентифицированный объект зависимости, к которому устремляются намерения аддикта, то есть зависимого, представляет из себя красивую обертку, натянутую на пустоту. Пустота здесь не является оценочной категорией в отношении объекта зависимости, но характеризует фундаментальный разрыв, существующий в психике зависимого. Как впрочем и в любой другой, о чем я попробую сказать позже. Этот разрыв лежит между историей реальных отношений и хаосом бессознательной жизни, которой с помощью этой истории пытаются придать форму. Разумеется, безуспешно.    Этот разрыв давно уже является общим местом в попытках описать устройство субъективности. Уровень сознательной самости, построенной в виде сетки нарративов, подобно земным материкам, плавает по поверхности жидкой магмы бессознательной активности и у этой корки, как у кувшинки в сказке про Дюймовочку, нет корня, который бы связывал эти уровни напрямую. Воспользуясь лакановским представлением, можно сказать, что сознательное, как слой означающих, не имеет строгой связи со слоем означаемых, то есть бессознательным. Нарративы отсылают к самим себе, нежели напрямую вырастают из глубинных бессознательных предпосылок. Если рассматривать сознательное как видимую часть айсберга, то с этой позиции, у него пропадает подводная часть, к которой можно обратиться, просто двигаясь в глубину, а точнее, этой подводной частью может оказаться любая другая глыбина, проплывающая в произвольном месте.   Теперь вернемся, собственно, к зависимым отношениям. Если между сознательным и бессознательным не существует отношений детерминирования, когда одно напрямую обуславливает другое, нам нужно поискать другой принцип их взаимодействия. Мне кажется, в качестве такового принципа может выступать корреляционизм - когда нечто сочетается с чем-то посредством некоторого правила, заданного за пределами этой системы. И тогда поиск правила, благодаря которому бессознательное начинает соотноситься с сознательным, логичным образом приводят нас к интерсубъективности.    В данном случае под интерсубъективностью будет пониматься бессознательная связь между двумя субъектами. Иными словами то, как будет “устроена” моя собственная психическая жизнь, определяется той корреляцией сознательного и бессознательного, которая задается контактом с другим. Тем, с которым я вступаю в отношения. В оптике угол отражения равен углу падения; в оптике психического угол отражения и, соответственно, та картинка, которая будет доступна феноменально, определяется поверхностью и средой, в которой распространяется свет то есть интерсубъективностью.   Теперь становится понятно, что пустота объекта зависимости, о которой я говорил в самом начале, имеет отношение не к нему, но является собственностью зависимого. Другой, в данном случае, оказывается решением, которое создает иллюзорное переживание собственной целостности и, одновременно, за счет несовпадения желаемого и действительного, намекает на то, что я, как субъект, изначально расщеплен и неполон. Феномен зависимости делает это состояние особенно ярким, подсвечивая важнейший момент неконгруэнтности сознательного и бессознательного - редко можно найти еще отношения, которые продолжаются длительное время, несмотря на то, что нахождение в них сопровождается эмоциональным страданием.   Если сознательное и бессознательное не соотносятся друг с другом, как блины в пирамидке, нанизанные на общий стержень, нам необходимо еще одно топическое измерение, которое бы диалектически их соединяло, снимая противоречия этих, казалось бы, диаметрально противоположных позиций. Таким местом как раз и оказывается интерсубъективное - в нем, с одной стороны появляется трансцендентальный субъект (как иллюзорное единство и целостность психической жизни), а с другой - другой в виде цветной обертке вокруг пустого места (символизирующего воображаемое соотношение между углами падения и отражения).    Если несколько упростить, бессознательное отражается в другом и под произвольным углом падает в сознательное. Когда мы строим “реальные” отношения с партнером, нам кажется, что самое главное в этих отношениях - прекрасный мираж на горизонте, к которому хочется приблизиться. Но это не так. Нас бессознательно притягивает невидимое  атмосферное явление, которое создает яркую иллюзию, поскольку благодаря этому воображаемому присутствию мы чувствуем себя целостными и равными себе.   Вот поэтому, используя процедуру типичного жижековского отрицания, я готов предположить, что феномен эмоциональной зависимости, который описывает коммуникацию, на первый взгляд выходящую за пределы здравого смысла -  а именно, включающую в себя сфокусированность на объекте влечения; сохранение отношений, несмотря на вредные последствия; абстиненцию; страх потери объекта зависимости и прочая и прочая - на самом деле является всего лишь гиперболизированной версией “нормальных” отношений. поскольку только такие отношения и могут существовать.    Иначе говоря, эмоциональная зависимость не является вариантом плохих или не очень здоровых отношений, несмотря на то, что традиционно представление привычно маркирует этот феномен как нуждающийся в исправлении. Скорее, под прикрытием эмоциональной зависимости весьма лицемерно прячется возможность отношений вообще - как если бы волк, переодевшись овцой, обвинял пастушью собаку, охраняющую стадо, в злонамерении. Можно сказать, что зависимость лежит в основе любых отношений, поскольку нет средства спрятаться от интерсубъективности - мы нуждаемся в другом, чтобы достроить свою целостность, но эта целостность оказывается иллюзорной и при этом экзистенциально необходимой.      
Подробнее
Интерсубъективность в культуре и психотерапии
Тема интерсубъективности получает интересное раскрытие в областях, далеких от психотерапии, например, в литературе. Причем  речь не идет об отношениях между героями, как могло бы показаться на первый взгляд. В этой области как раз все хорошо - в литературе множество примеров того, как различные формы интерсубъективности получали художественное переосмысление через изображение способов бытия героев друг для друга. Причем, литературный жанр обозначает пределы смысловой выразительности, то есть литература модерна будет описывать концепцию интерсубъективности, которая также будет распознаваться как модернистская. Из этого можно сделать вывод о том, что понимание интерсубъективности является имплицитным. То есть, в отношениях мы разворачиваем тот способ интерсубъективности, который бессознательно разделяем. И значит, этот способ можно отрефлексировать. Про модели интерсубъективности мы поговорим позже, а теперь хотелось бы вернуться к отражению этой темы в литературе.   Проблема здесь появляется, когда мы переводим взгляд с отношений между героями на отношения писателя и читателя. Хотя сразу становится непонятно, о каких отношениях заходит речь. Поскольку совершенно неясно, кто такой этот писатель и уж подавно, к какому читателю он обращается. И это непонимание даже приблизительно  не компенсируется кокетливыми обращениями некоторых авторов со страниц своей книги к воображаемому чтецу. С таким же успехом можно проповедовать птицам.    Литература модерна отважно игнорировала отсутствие коммуникативного мостика между читателем и писателем. Впечатление, которое оказывала книга, целиком определялось мастерством автора. Писатель использовал жанровую колею для того, чтобы “разбудить” в читателе определенные чувства - вождение, ужас, азарт, негодование. Этот сговор читателя и писателя метафорически напоминает ситуацию про плохую шутку, в конце которой нужно сказать слово “лопата” - это означает, что после этого можно начинать смеяться.   То есть, жанр модерна предполагает, что произведение должно произвести определенное впечатление на читателя. Если этого не происходит, ничего страшного - или писатель оказался весьма посредственным, или читатель дураком. Главное, что это впечатление предполагалось. Как будто содержимое психики автора напрямую, но с разными количественными и качественными потерями, перекладывается в читателя. Сам этот процесс трансгрессии никак не освещался, поскольку по умолчанию, это канал связи исправно работал.    Если проводить параллель с терапевтическими отношениями, то психотерапия модерна рассматривает интерпретацию терапевта как самоценную боевую единицу. Она должна проникнуть в сознание клиента и занять причитающееся место вопреки разнообразным обстоятельствам. Если клиент не принимает интерпретацию - это сопротивление. Или кунг-фу терапевта недостаточно хорошо. Выход очевиден - всем участникам отношений надо просто больше стараться.     В литературе постмодерна произошел значительный сдвиг в понимании интерсубъективности как связи читателя и писателя. По умолчанию этой связи нет. Пишущий и читающий стоят лицом друг к другу на разных сторонах пропасти и в растерянности смотрят то вниз, то вперед. Вот эта растерянность и становится первым ростком отношений. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня и мы можем что-то понять друг про друга только на основании небольшого отрезка совместного времени. В евклидовом пространстве постмодерна два субъекта не пересекаются друг с другом, как параллельные прямые; значит, придется это пространство искривлять и придумывать для этого случая новую геометрию.    Согласно постмодернистской оптике эта связь проявляется через свое отсутствие и устанавливается с помощью переживания этого внезапного и, отчасти, травмирующего, обнаружения. Модернисты, например, говорят - чтобы осознавать себя, я должен отличаться от других. Постмодернисты могли бы добавить -  а затем обнаружить связность как то, что есть всегда, но что необходимо устанавливать всякий раз заново. Именно связность оказывается лучшим способом обнаружить центр, который был потерян в результате постмодернистской ревизии.   Различие не является достаточным основанием для установления субъектности. Как научной теории для того, чтобы претендовать на истинность, недостаточно быть верифицируемой. Субъектность требует другого уровня самоидентификации, отличного от идентификации с нарциссическими образами. И представление о субъекте сильно трансформировались в ходе обнаружения новых элементов мозаики, из которых складывалось это понятие. Так, субъект модерна был позитивистским, самодостаточным и целостным. Этот субъект обладал самостоятельной сущностью, которая отличала его от других, не менее самостоятельных субъектов. Обнаружение бессознательного немного поколебало эту незыблемость, но не изменило ее фундамента. У субъекта оставались влечения, исходящие из самой сердцевины его природы. Эти влечения, подобно булавке энтомолога, надежно прикрепляли субъекта к бархату реальности.    Субъект постмодерна внезапно потерял свою жизнеутверждающую исключительность. То, что он представлял о себе, оказалось вторичным набором отсылок к другим отсылкам, которые вели в никуда, а точнее, уходили за горизонт отсутствующего авторства. Субъект оказался даже не колодой карт, но списком литературы на последней странице романа, который он читал с полной уверенностью в том, что является его эксклюзивным создателем. Субъект перестал быть закрытым и самодостаточным, а вместо этого стал открытым бытию и зависимым от поля, которое придало ему форму.     Более того, эта зависимость расширилась и за пределы социума так, что даже статус сознания, как важнейшей характеристики субъектности, потерял свое исключительное положение в системе связей. Витальной оказалась даже материя, а субъект стал ее переходным феноменом. В новых онтологиях объекты приобрели свое собственное бытие так, что начали оказывать влияние на субъекта в обход его психики. В конце концов, у субъекта есть тело, которое частично оказывается субъектизированным, а частично всегда остается объектом природы, не включенным в психическое пространство.    Субъект постмодернизма одинок, но это одиночество устроено очень специальным способом.Он заперт в клетку своего нарратива, своей воображаемой идентификации, которую он вынужден постоянно подтверждать, обращаясь за этим к другим субъектам на уровне того же самого воображения. Это происходит с такой навязчивой интенсивностью, что аффект оказывается всего лишь выразительным средством для производства впечатления на другого, и, таким образом, производится не из глубин субъективного, но на поверхности обмена репрезентациями. То есть аффект рождается внутри нарратива, но не имеет никакого отношения к субъекту. Появляется интересная ситуация, когда аффект есть, но его некому испытывать. На уровне обмена образами и их взаимоподтверждения нет ничего реального - ни субъекта, ни другого, к которому он обращается Мостик от субъекта к субъекту проложен между несуществующих берегов.    Но и такое рассмотрение субъекта также не стало окончательным. Ирония постмодернизма отчаянно цеплялась за тающие очертания самоданных форм индивидуальности и старалась удержать песок персонального, который неумолимо просыпался сквозь пальцы. Внимательный взгляд позволял заметить, что изнанкой иронии оказывалось нежелание двигаться тем путем, на который указывало верное предчувствие. Нужно было не сопротивляться пустотности индивидуального, но совершить прыжок веры в надежде на то, что там, в этом мареве неопределенности, может оказаться самая надежная из опор.    Пусть все, что мы наблюдаем в качестве своего, не является подлинно нашим; пусть то, что мы присваиваем, исходит не из интимного центра, доступного только нам, но сваливается снаружи, как вторсырье от других событий. Пусть внутри нас нет единого центра и индивидуальное сознание похоже на бегущую внизу экрана  телевизора строку с сурдопереводом невербального опыта, важно то, что мы можем наблюдать за этим и эта позиция наблюдателя, похоже, является той опорой, которая поддерживает саму себя. Если не скорбеть по поводу потери сущности, но наблюдать за собой как за процессом, будучи открытым к тому влиянию, которое как волна, перетекает из окружающей среды во внутреннее пространство и измененная, возвращается обратно, можно соединить искренность с иронией и получить нечто иное, например.. для этого состояния еще нужно подобрать хорошее слово. Например, уязвимость.    Таким образом, отказ от эссенциального характера воображаемых нарциссических идентификаций-нарративов, которые репрезентируют субъекта другому субъекту и, тем самым, приводят к скольжению этих образов друг относительно друга без проникновения на какую либо, скрытую от них самих глубину, приближает нас к необходимости уделить более пристальное внимание процессу, который протекает как будто бы отдельно от субъекта, сердцевиной которого он, на самом деле, является. Этот процесс подобен чистым грунтовым водам, к которым необходимо получить доступ, вместо того, чтобы продолжать фильтровать лужи в канавах, прочерченных персональным фантазмом. Этот процесс и есть бессознательная интерсубъективная коммуникация, которая может быть либо представлена в нашем опыте, что дает ощущение связности и принадлежности, либо быть отчуждена от него, приводя к переживанию брошенности и одиночества. Интерсубъективность может стать дверью, через которую легко совершить побег из ловушки изолирующей индивидуальности. Постмодернистское представление об отсутствии персонального оказывается не таким критичным, если по другому кадрировать субъективность - нет никакой индивидуальности на уровне воображаемого, но она появляется на уровне интерсубъективного.    Итак, интерсубъективность это бессознательная коммуникация, которая наносит разрез замкнутому на самом себе порядку репрезентаций. Разумеется, на воображаемом уровне также есть место взаимодействию, однако оно носит утилитарно-функциональный характер. Подтверди меня в том, что я о себе знаю - просит один субъект другого, но в этом подтверждении, которое осуществляется, он, к сожалению, не способен обнаружить себя, как бы детально его поверхность не отражалась в глазах собеседника. Для того, чтобы узнать о себе что-то настоящее, недостаточно просто обмениваться готовыми конструкциями и аффектами, необходимо признать свою беззащитность перед интерсубъективностью, свою уязвленность ей, которая тянется от самых ранних опытов нахождения с другими.      Теперь,если после такого длинного отступления в сторону субъектности попробовать вновь вернуться к терапевтическим отношениям, то окажется, что за это время там произошли серьезные изменения. Внезапно оказывается, что терапевт уже не может полагаться только на самого себя. Его власть по производству смыслов, адресованных области сознательного, той, которая содержит в себе совокупность репрезентаций и схем по самоутверждению, по прежнему остается значительной, но она уже перестает производить впечатление, поскольку центр мишени сместился в сторону.    Теперь, задачей терапевта может оказаться попытка понять, как присутствие клиента меняет его переживание себя; как он сам оказывается в какой-то степени создаваемым клиентом. Терапевту важно обнаружить баланс между отдельностью и связностью, между индивидуально-стабильным и изменчиво-процессуальным. Или, другими словами, наладить обмен между интерсубъективным как тем, что делает субъекта открытым другому (движение к-) и персональным, что оставляет пространство для аутизации и отдаления (движение от-). Где-то в этом пространстве и происходят терапевтические изменения.   
Подробнее
Субъект как функция поля
  Начнем с пафосного и очевидного обобщения. Все, что доступно наблюдению, структурировано вокруг принципа разделенности и связности. Важно понимать, где именно проходит черта, отделяющая и одновременно связывающая то, что в какой то момент начинает располагаться по разным сторонам. Можно двигаться от бОльших структур к меньшим, и везде обнаруживать этот принцип, пока не дойдем то точки, в которой он перестает работать.     Так, окружающий мир разделяется на живую и неживую природу . Если я сам оказываюсь границей, тогда мир снаружи от меня становится окружающей средой, а все что внутри - мои телом. Если сделать еще один шаг в глубину, то можно обнаружить интересное разделение всего, что случается в моей психике - здесь граница проходит между субъектом и объектом. Еще один шаг в глубину и мы увидим, что сам субъект не является целостным - он разделяется на субъекта сознательного и субъекта бессознательного.  Сам субъект бессознательного также несет внутри себя разделение, про которое мы пока говорить не будем. Здесь важно уловить вот какую идею - разделение не расщепляет некоторый целостный феномен на равнозначные части, но создает подчиненность и иерархию.   Другими словами, разделение необходимо для того, чтобы одна из частей, образующаяся в результате этого процесса, получила право на существование. Еще немного и станет понятнее. Возьмем более просто разделение на субъект и объект. Субъектность в данном контексте это переживание себя как целостной и длящейся самости, обладающей ощущением собственного Я и сознанием от первого лица. Объект - то есть то, что мы воспринимаем как нечто отдельное от нас - напрямую зависит от субъекта. Чтобы нечто появилось в психике, необходимо, чтобы сначала появилась сама психика. И то, каким будет объект для нас, целиком зависит от того, в  какой именно психике он появится. Это очевидное заключение - реальность, данная нам в восприятии, на самом деле, нами же и конструируется. Просто этот процесс происходит очень быстро, так что кажется, будто объект обладает собственной константной природой. Итак, вот перед нами разворачиваются иерархические отношения - субъект в своей психике создает “объективный мир” по своему образу и подобию.   Двинемся дальше, в сторону субъекта сознательного и бессознательного. Для начала хочется спросить - что главнее, сознательное или бессознательное? На первый взгляд кажется, что сознательное, поскольку именно у него находится переживание самости, то есть чувства себя, а бессознательное является отхожей ямой, в которую эвакуируются отходы высокодуховной жизни. На деле же сознательное появляется только благодаря бессознательному. Наш сознательный опыт, несмотря на интенсивную работу защитных механизмов, стремящихся нивелировать диалектическое напряжение между амбивалентными переживаниями и создать непротиворечивую карту психики, полон референций к тому, что происходит на другой сцене. Диссоциативные процессы бессознательного, появляясь на территории сознательного в виде инъекций сновидений, симптомов или влюбленностей, позволяют самости развиваться и усложняться.       В вопросе о том, что было раньше - курица или яйцо, сознательное или бессознательное - мы можем быть уверены в том, что в начале был некий разрыв, отделивший одно от другого. Само по себе разделение было тем актом, который дал начало этим структурам. Бессознательное негативно по отношению к сознательному, ибо содержит в себе нехватку - то, что ускользает от присвоения. Если помыслить бессознательное как зияние в ткани сознательного, тогда самость выстраивается вокруг этого провала, подобно тому, как берег ограничивает русло реки. В течении жизни сознательное стремиться присвоить себе нехватку, принадлежащую бессознательному, но это стремление напоминает усилия собаки догнать свой вечно ускользающий хвост, поскольку осуществление этого плана приведет к исчезновению сознательного.   Представим себе некоторое пустое пространство, внутри которого произвольным образом проведена черта, обозначающая границу. В поле психики такую черту проводит вытеснение, ставя под запрет инфантильную сексуальность. В поле межличностных отношений такая черта проводится ответом на вопрос - подходит ли мне происходящее вокруг либо же этого чересчур много/мало? На границе субъекта и объекта появляется другой вопрос - это мое или нет? Подобное разделение иллюзорно, но оно выполняет очень важную функцию - благодаря этому появляется возможность обмена, который происходит именно на границе.     Тогда получается, что самость, как единственное и неповторимое и неизмеримо ценное ощущение собственного Я, на деле оказывается функцией поля, в котором она формируется, а еще точнее - функцией границы, которая проводится внутри этого поля. Это как минимум означает, что никакого целостного субъекта не существует, а вместо этой воображаемой структуры есть процесс удержания границы в привычном месте, там где по мнению субъекта она должна находиться ныне и присно. Если субъект это функция границы, тогда идея развития как обмена приобретает новое звучание - важно не просто сохранять проницательность границы, но важно проводить ее в разных местах.   Здесь мы имеем дело с двумя важными случайностями - во-первых, граница может быть проведена в произвольном месте, во-вторых, согласно идеям структурного психоанализа, связь между двумя порядками, также оказывается непредсказуемой, формирующаяся здесь и сейчас,  а не заданная существующим набором правил. Ведь как известно, означающее напрямую не связано с означаемым и можем придавать происходящему произвольные смыслы.   Так появляется еще один аргумент в пользу иллюзорности сознательного, как носителя переживания собственного Я. Субъектность иллюзорна, поскольку то, что происходит в ее пределах, определяется на более глубоком уровне психической реальности. На этом уровне нет переживаний Я, но есть каркас и изнанка самости, благодаря которому это ощущение становится возможным. Можно сказать, что сознательное является результатом утраты изначальной целостности, которая нарушается проведением границы - чтобы быть субъектом необходимо потерять то, что тебя создает, приобретя взамен этого символ утраты. Субъект это знак, указывающий на пустоту. Когда вы хотите провезти в самолете запрещенный предмет, его изымает служба безопасности, выдавая вместо него бумажку, по которой его можно получить обратно. Субъект, таким образом, и есть такая бумажка. А если подумать, что как только появляется знак, пропадает сущность, тогда субъект вообще превращается в пустой символ.   Более сложная схема того, о чем шла речь выше, описывается в буддийской сутре paticcasamuppāda, посвященной взаимообусловленному возникновению. Так, сознание как субъективное измерение, возникает из неведения, то есть омрачения естественной природы ума, которая не является индивидуальным переживанием Я. Сознание, в свою очередь, как общее свойство, в дальнейшем дифференцируется и приобретает индивидуальные психофизиологические характеристики.  От них берут свое начало “двери восприятия”, которые определяют каким именно образом будет представлен для нас окружающий мир. От этого будет зависеть форма привязанности, вокруг которой организуется персональное страдание.   Другими словами, любой наблюдаемый феномен является результатом отделения, и поэтому обратной операцией он может включен в нечто большее на другом уровне бытия. Поэтому всегда интересно задавать вопрос - частью чего большего является то, что на первый взгляд имеет собственную независимую природу? Чем именно задается то, что обычно  воспринимается нами как отдельное явление, будь то переживание, стимул к действию или отношение к происходящему.   Почему об этом важно говорить? Диалектика разделения и связи предполагает обусловленность сознания тем, где именно проходит пунктир, отделяющий его от того, что им не является. Таким образом, именно граница определяет то, что будет происходить в ее пределах. Более того - только на границе и может что-либо происходить.   Теперь несколько слов о том, какие именно границы бывают из тех, которые важны нам для психотерапевтической практики.   Для описания границ как одной из важнейших характеристик субъекта полезно воспользоваться концепцией Хартманна, который рассматривал границы в измерении «плотности» и «тонкости». Плотность или тонкость границ позволяет описать насколько хорошо они выполняют свою функцию: с одной стороны, отделяют одно пространство от другого, с другой – обеспечивают необходимую проницаемость для обмена содержимым. Таким образом, граница одновременно и разделяет и обеспечивает избирательную проницаемость. Кроме непосредственной характеристики границы важно иметь в виду уровень, на котором она располагается, поскольку это положение вносит значимые поправки в дихотомию «плотности-тонкости». Для более полного охвата темы добавим к концепции Хартманна такой важный параметр, как проницаемость.   Можно выделить три уровня границ, характеризующих особенности личностного функционирования. Первый уровень – внутриличностный и здесь границы проходит между структурами субъекта, отделяя Эго от бессознательного. Внутриличностные границы должны быть достаточно плотными для того, чтобы отделять сознательное от несимволизированных аффектов, обеспечивая ощущение связной и целостной самости. С другой стороны, слишком непроницаемые внутриличностные границы приводят к обеднению психической жизни и формируют оператуарного индивида, не способного к фантазматической жизни.       Межличностные границы отделяют субъекта от его окружения в диадных отношениях. Тонкие межличностные границы улучшают социальное взаимодействие благодаря тому, что обеспечивают эмпатический обмен между индивидами. Плотные границы на этом уровне создают ощущение эмоциональной недоступности в контакте, что может использоваться для контроля над партнером, тем самым усиливая параноидную напряженность. С другой стороны, слишком тонкие границы приводят к психологическому слиянию, в котором эмоциональные состояния партнеров перемешиваются – это затрудняет их дифференцировку и, соответственно, нарушает ориентацию в собственной самости. Тонкие и чрезмерно проницательные межличностные границы являются важной характеристикой эмоционально зависимых отношений.   Третий уровень границы – это границы между диадой и системой, к которой она относится. В партнерских отношениях эта граница проходит между нуклеарной и родительской семьей, тем самым отделяя одно поколение от другого. В психотерапевтических отношениях системная граница отделяет систему «клиент-терапевт» от системы социального обмена, выступая в качестве рамок сеттинга, благодаря которым аналитический дискурс вообще становится возможен. Также можно сказать, что системная граница отражает взаимодействие терапевта с профессиональным сообществом. В более широком смысле эта границы отвечает за взаимодействие с третьим, то есть с символическим выражением Закона. На этом уровне важно, чтобы границы были плотными, поскольку отношения с Законом по принципу «да, но...» отсылает нас к проблеме первертного функционирования]. С другой стороны, проницаемые границы между системой и сообществом позволяет ей получать поддержку для своего развития.     Наличие третьего также имеет очень важное значение для психического развития. Отсутствие матери, которое запускает навязчивое повторение для того, чтобы справиться с тревогой отсутствия, приводит к появлению фантазма, то есть персонального способа получать удовольствие. Но для того, чтобы мать ушла, она должна, в первую очередь, обнаружить в ребенке нехватку для ее собственного желания и обратиться к третьему за поиском недостающего.  
Подробнее
Осознавание и эмоциональная зависимость
Осознанность обнаруживает то, что существует, но не представлено в опыте. В этом месте мы приходим к интересному вопросу – если в лесу падает дерево и звук от падения некому услышать, существует ли он вообще? Например, телесные ощущения всегда сопровождают любую человеческую деятельность, но чаще всего они оказываются за скобками восприятия. Осознавание делает явления, которые присутствуют в физической реальности, существующими в реальности психической. Вот, например, мы просто обращаем на что-то внимание, не претендуя на роль создателя этого явления в объектном мире. И в этот момент создаем это для себя, поскольку то, что попало в сферу осознавания начинает производить на нас впечатление. Это очень важно, поскольку явления, не представленные в осознавании, то есть любой бессознательный опыт, также влияют на нас. Но это влияние проявляется в виде автоматизированных реакций, которые скорее управляют субъектом, чем оказываются результатом его выбора. Мы не выбираем своих реакций, когда оказываемся в ситуации, вызывающей психическое напряжение. Осознанность, таким образом, позволяет задержаться в паузе между стимулом и ответом и тем самым привнести в бессознательную предопределенность значительную долю ответственности за свой выбор.    Другими словами, происходящее с нами может так никогда и не стать событием нашей жизни. Существует известная разница между тем, кем субъект является и тем, какие у него  есть по этому поводу представления. Невротическая структура характера является необходимым условием для вхождения в человеческую культуру, поскольку позволяет регулировать инстинктивное поведение социальными нормами. Опасное следствие этого процесса – почти полное поглощение символическим порядком того, что относится к сфере потребностей, выраженных в телесной интенциональности. Телесный процесс – это то самое дерево, которое падает независимого от того, есть ли рядом наблюдатель. Наши телесные и эмоциональные реакции сохраняются, даже если мы их не осознаем. В случае хронической невнимательности к телесному измерению возникает своеобразное расщепление, когда физическая и психическая сферы существуют изолированно друг от друга. Это сильно ограничивает возможность ориентироваться в собственной жизни, поскольку метафорически напоминает бедность черно-белого изображения по сравнению с цветным, включающим в себя тысячи других оттенков. Более того, телесные реакции иногда могут восприниматься как угрожающие, потому что неспособность выдерживать телесный дискомфорт без осознавания того, с какими потребностями он связан, вызывает много тревоги и интенсивное желание от нее избавиться. Осознавание, таким образом, восстанавливает целостность опыта, увеличивая представленность телесного опыта в сфере ума.      В гештальт подходе очень важным оказывается то, что в рамках этого метода мы можем поместить осознавание в межличностный контекст. То есть сделать еще один шаг в понимании функций осознавания. В этом случае осознавание перестает быть индивидуальным процессом и позволяет ставить более точные акценты на том, что происходит между двумя и более людьми. Для иллюстрации вспомним известное утверждение о том, что любая коммуникация есть манипуляция. Если заменить слово манипуляция на воздействие, то окажется, что в основе любого межличностного процесса лежит потребность произвести впечатление на адресата послания. И в любом послании, помимо фактической информации, которой мы привычно манипулируем, существует невербальный уровень, который организован вокруг вопроса «Какая часть сообщения не присутствует в словах, но ради которой эти слова были произнесены?». В этом невербальном сообщении в сжатом виде располагается представление об отношениях в общем и в частности о той реакции на послание, которая желательна, но порой плохо осознаваема и самим говорящим. Другими словами, я не всегда понимаю, зачем и как я что-то говорю, но моя потребность в неявной форме всегда присутствует в сообщении. За всю историю существования человечества не появилось ни одной одинаковой истории, поскольку мы рассказываем их разным людям и более того, сами меняемся в процессе рассказа. Таким образом, осознавание помещает двух людей в отношения, которые возникли для некоторого эмоционального обмена, и позволяет лучше распознать как мою потребность в другом, когда говорю я, так и потребность во мне у другого. Даже простое присутствие другого  рядом уже меняет модус моего бытия, поэтому можно сказать, что вступая в отношения, я всякий раз создаюсь ими и точно также создаю другого рядом с собой. Соответственно, анализ контрпереноса, как реакций, возникающих в моем внутреннем мире, на то, что рассказывает клиент, оказывается важнейшим фундаментом для построения  терапевтического процесса. Осознавание позволяет прийти к очень простому и одновременно важному методологическому заключению, облегчающим ответ на многочисленные вопросы «И что мне теперь с этим делать?», часто возникающие у клиентов и ставящие в тупик процессуально ориентированного терапевта. Осознавание утверждает, что все, что нужно для ответа, уже находится в ситуации. Другими словами, осознавание высвобождает интенциональность, которая была заблокирована механизмами психической защиты и тем самым открывает путь к осуществлению творческого приспособления. Разумеется, это не отвечает на вопрос «Что мне делать с моей трудной ситуацией, с которой я пришел к вам и за решение которой я плачу вам большие деньги безрезультатно», но позволяет увидеть, что прямо сейчас можно прожить отмеренный сеттингом эпизод жизни более полно и ясно. Ответ на вопрос «Что делать...» приходит не через усилие превозмочь ситуацию, но обнаружить в ней себя как автора и агента изменений. Осознавание синонимично понятию «освоение». Оно позволяет прикоснуться к непосредственному опыту, который пусть во многом и опосредован предшествующей историей, но проникает в настоящее прямо сейчас, а значит, в него можно вносить изменения. И находить себя внутри того, что раньше считалось существующим снаружи – так, например, очень часто идентифицированный симптом отчуждается от жизненной ситуации и воспринимается как нечто враждебное, от чего необходимо освободиться. Но на самом деле логика гештальт подхода предполагает способность сделать симптом «своим». Можно бояться темного леса на окраине поселения и страдать от диких зверей, которые наносят неожиданные визиты, а можно сделать этот ландшафт частью обжитого пространства.  Осознавание в рамках гештальт подхода (также известное в виде термина awareness) имеет некоторые особенности, которые отличают его от понимания осознанности в других психотерапевтических школах. Главное, на мой взгляд, отличие состоит в том, что осознавание это не просто регистрация того, что со мной происходит в настоящий момент. Осознавание оказывается точкой вхождения в переживание. В медитативных практиках участники ретрита обучаются наблюдать за своими эмоциями как за некоторыми формами ума, не вовлекаясь в их проживание. В гештальт подходе мы можем видеть, как в непосредственном опыте здесь и сейчас проявляются незавершенные ситуации прошлого, которые обладают собственной логикой и нарушают способность тестировать реальность. Если говорить очень условно, то клиент в такой ситуации может только повторять травматический опыт, сопротивляясь возможности появиться чему-то новому. Осознавание позволяет обнаружить за этим избеганием интенцию (или потребность, если пользоваться индивидуалистической парадигмой), которая когда то не была реализована. Осознавание, таким образом, сопровождает весь путь, который необходимо пройти для получения нового опыта, который будет рождаться здесь и сейчас, то есть впервые.  В основе зависимого паттерна отношений лежит пограничная личностная структура, той или иной степени выраженности. Одной из характеристик пограничного расстройства, в свою очередь оказывается присущая ему диффузная идентичность, то есть неспособность выстроить интегрированное и непротиворечивое представление о себе. В контексте данной темы для меня оказывается существенным не наличие диффузной идентичности как некоторого отягощения клинической ситуации, а трудность сформировать это связное представление о себя непосредственно в ходе терапии (и, разумеется, в повседневной жизни). Даже если клиент обучается распознавать телесные сигналы, эта сфера длительное время остается отчужденной от остального опыта, то есть не учитывается при формировании целостного переживания. Эта проблема метафорически озвучивается так: «Я ощущаю то-то и то-то, но не могу этому доверять». Как будто зависимый клиент не способен вернуться к себе как к источнику психического возбуждения, а все время стартует с зависимой орбиты, которая описывает его функциональную отчужденную идентичность. Французский психоаналитик Жак Лакан углубляет понимание зависимого паттерна, вводя в представления о психическом развитии концепцию стадии зеркала. В двух словах она означает следующее. Субъект изначально приобретает свою идентичность в виде отчужденного образа. Мы идентифицируемся с образом себя в глазах другого, а то, как нас отражает значимый другой, может быть очень неконгруэнтно нашим ощущениям. Разница между тем, как я переживаю себя изнутри и то, каким мне приходится быть в системе социальных связей, которые меня определяют, может быть непреодолима в рамках зависимого поведения и тогда лучшим решением для сохранения отношений будет являться отказ от субъективной реальности. Как будто источник его психического возбуждения находится не в соматическом регистре, а исключительно в сфере воображаемых идентификаций. Осознавание как механизм терапевтических изменений предлагает сделать шаг назад, к истокам психического, который располагается в области телесного. Осознавание, таким образом помогает сократить пропасть между этими двумя измерениями, восстанавливая не только целостность опыта, но и его иерархию (любой психический опыт является формой и следствием соматического возбуждения). С точки зрения гештальт подхода одним из сущностных феноменов зависимого расстройства является потеря свободы выбора. Является ли состояние, в котором я себя обнаруживаю, следствием моего желания или избегания того, что оказывается непереносимым? Принимаю ли я форму своего присутствия в контакта с благодарностью и удовольствием, либо же обнаруживаю себя в ней внезапно, с переживанием невыразимой злости и беспомощности, как зверь, пойманный в надежную клетку? Осознавание настигает зависимого клиента в этой точке, когда он обнаруживает, что захвачен процессом идентификации, которым он не в силах управлять. Психоаналитики назвали бы это проявлением частичных объектных отношений. Чтобы овладеть желанием другого, которое направлено на частичный объект внутри меня, необходимо этим объектом стать. Таким образом, работа с зависимым паттерном во многом направлена на возвращение свободы для этих идентификаций и осознавание себя служит якорем, который не дает лодке с наблюдателем быть унесенной течением в далекое море аффектов и драйвов.    Следствием подобного расщепления (между тем, что я хочу и тем, что вынужден исполнять) оказывается любопытная ловушка, в которую попадает зависимый клиент. Это ловушка двойной вины, когда субъект чувствует себя виновным и за совершение действия и за бездействие. Хотя на самом деле это чувство вины связано с одной связкой феноменов, которые проистекают из внутриличностного расщепления, а именно – идеализацией и обесцениванием. Зависимый клиент может отказываться от действия, потому, что не может сделать это достаточно хорошо (вина за действие), а после этого затевать преследования за этот отказ. Другими словами, освобождение от психического напряжения внутри зависимых отношений невозможно – любой выбор приводит к актуализации противоположного, не интегрированного в структуру психики, опыта. Именно поэтому объектом выбора оказывается не следование своей истине в виде аутентичного осознавания потребностей, а стремление к наиболее одобряемому ролевому поведению, поскольку это гарантирует снижение тревоги. Таким образом, «выбор делается» в сторону наименьшего эмоционального напряжения, связанного с переживанием своей инаковости в контакте. Кавычки в последнем предложении поставлены неслучайно, поскольку выбор делается автоматически, без участия психического аппарата. Выбор делается не субъектом, а его окружением. В гештальт подходе эта ситуация хорошо описывается с помощью теоретического аппарата концепции Self. О некоторых феноменах мы уже говорили выше, используя для описания зависимого паттерна понятие частичных объектных отношений и несоответствие идентичности и аутентичности. Скажем о том же самом, но с другими акцентами. Self процесс описывает систему контактов, в которой участвует субъект. Личность в этом представлении оказывается  результатом отношений. То есть мое якобы неизменное ощущение себя сильно определяется тем контактом, в который я вступаю. Ощущение себя, в свою очередь, складывается из телесных сигналов (так называемая функция Id) и представлений о себе (функция Personality), которые складываются в целостную идентификацию (функция Ego). Похоже, что в зависимых отношениях финальная идентификация, внутри которой субъект обнаруживает себя в контакте, имеет травматическую конъюнктуру. Травматическая из-за того, что она негибкая и диссоциированная. Например, когда один из партнеров в конфликте начинает ощущать себя маленьким и беспомощным, ему не удается выйти за пределы этой идентификации и получить доступ ни к телесным ресурсам актуального момента, ни к жизненной истории, в которой он земную жизнь прошел больше чем наполовину. Поэтому очень актуальным оказывается вопрос – каким образом можно вернуть Self процессу способность возвращаться от травматической «структуры» к творческой?  Концепция Self процесса, в том числе, очень ясно описывает, почему терапевтические отношения вообще возможны. Функция Ego, как носитель финальной идентификации, которой я присутствую в контакте (или которая вызвана контактом, чтобы перейти от индивидуалистической парадигмы к полевой) в момент здесь и сейчас является концентратом всего жизненного опыта и служит выразителем некоторой потребности в развитии, которая разворачивается в терапии. Контакт это и есть изменение. Важно лишь обустроить его таким образом, чтобы он не служил целям травматического повторения и отыгрывания, а давал возможность для создания новых творческих идентификаций. Терапевтическая ситуация фактически оказывается тренировкой присутствия в контакте и открытости для взаимодействия, рождающего впечатление, что как раз и является недоступной роскошью в зависимых отношениях. Травматическая конъюнктура Self оказывается фоном, который создает определенный способ контактирования, то есть фигуру. Изменения возможны за счет того, что фигура и фон находятся в реципрокном взаимодействии - не только изменение фона меняет фигуру, но и изменения, которые случаются с фигурой, меняют фон, на котором она появляется. То есть, экспериментируя с формой терапевтического контакта здесь и сейчас, можно вносить изменения в долгосрочный фоновый опыт, который в свою очередь формирует новую фигуру в следующий момент времени.  
Подробнее
Западный и восточный подходы в работе с эмоциями
Традиционная дихотомия западного и восточного путей работы с эмоциональными состояниями отражает важные методологические аспекты психотерапевтической практики. Не секрет, что одним из опорных пунктов практически любого западного психотерапевтического направления является концепция осознанности, которая напрямую пришла из восточных традиций.  Однако западные и восточные практики, на мой взгляд, по разному понимают эту категорию опыта. Попытаемся ответить на вопрос, может ли восточное понимание осознанности расширить использование этой довольно затертой концепции в психотерапевтической практике?     Начнем изложение этой темы издалека и зададимся вопросом о том, существует ли у человека свобода воли? Является ли человек частью физического мира, который подчиняется законам причины и следствия или, в силу наличия у него сознания, он переходит в зону действия других законов? Можем ли мы на основании суммы его предшествующих поступков предугадать направление последующих? Чтобы не погружаться в масштабное обсуждение этой огромной темы, озвучу собственный вывод, который может быть оспорен.   Мне кажется, если из области философии мы переходим в область психологии, то перед нами появляется следующий концептуальный ландшафт. С одной стороны, наше поведение предопределено всем предыдущим опытом, который формирует феноменальную модель себя, в рамках которой мы вынуждены действовать. У каждого из нас есть бессознательный опыт, который обнаруживает истинные мотивы поведения, а мы всего лишь обслуживаем решения, принятые на этой сцене. С другой стороны, у нас есть моральная ответственность перед тем, каким образом истина, представленная в бессознательном, будет проявляться в нашем опыте - через возвращения вытесненного в виде оговорок, сопротивления, селф-харма или напрямую, через принятие и осознавание. Другими словами, мы ответственны за ту область бессознательного, которая определяет наше поведение - готовы ли мы принимать истину о себе или будем ее отбрасывать, как некий психический бумеранг с большим шансом получить неожиданный удар в затылок?   В психологии есть понятие слияния - это механизм психической защиты, который не позволяет ответить на вопрос, какие потребности есть у индивида в настоящий  момент. Дополним представление о слиянии еще одним описанием. Бессознательные законы, согласно которым формируется наша модель действительности, изначально абсолютно прозрачны для Эго. Мы не можем спонтанно отделить фигуру от фона. Очень упрощенно - если кажется, что вокруг одни идиоты, очень трудно обнаружить за этим свою собственную злость. Для этого нужно совершить достаточно большую психическую работу. Это и есть еще одна форма слияния - когда человек слит со своей моделью реальности и считает ее единственно возможной.   Тогда возвращаясь к предыдущему тезису, можно сказать, что у человека в слиянии изначально нет моральной ответственности за свои поступки - они все продиктованы моделью мира, который ему транслирует бессознательное. Чтобы появилась ответственность, то есть возможность совершать выбор, у человека в психическом аппарате должны быть представлены репрезентации разных возможностей. А для этого необходимо из слияния выйти или хотя бы заподозрить, что мир вокруг гораздо шире моих собственных представлений о нем. Другими словами, личность ответственна за то, чем именно будет определяться ее поведение.   В этом месте мы подходим к тому, с чего начался наш текст. Западные и восточные практики предлагают совершенно различные подходы к стратегиям выхода из слияния.   Опишу западный путь очень кратце, лишь для того, чтобы обосновать его принципиальное отличие от восточного. Но для этого нам опять придется сделать шаг в сторону и сказать пару слов о том, какие есть опорные представления об эмоциональной сфере в рамках современной психотерапии. Например, эмоцию можно рассматривать как результат остановленного действия. Если от момента возникновения потребности до ее удовлетворения проходит некоторое количество времени, то в ответ на это возникает какое либо эмоциональное состояние. Если потребность удовлетворяется сразу, то это вызывает скорее телесные ощущения, чем эмоциональную реакцию. Можно пойти дальше и сказать что эмоция это действие, помещенное вовнутрь. В этом смысле эмоции дают развитие мышлению. Мышление вначале было двигательным актом. Вспомните знаменитую игру внука Фрейда в катушку, во время которой он производил действие, утверждающее  отсутствия и присутствия. Таким образом, эмоции с помощью интенциональности связывают внутренний мир с действиями, которые мы производим снаружи. И поскольку эмоции это движение, поставленное на паузу, самая большая их опасность в том, что они вовлекают индивида в переживание. Эмоции это кроличья нора, которая заканчивается в самом центре субъективной модели мира. Слияние начинается с того, что нас захватывают эмоциональные состояния и овладевают нами целиком.   Что предлагает западный подход в отношении выхода из слияния? Западный подход предлагает идти вперед, в проживание эмоций. Не случайно, что в психоаналитической традиции основным пространство терапии стало пространство переноса - то есть актуализация в отношениях с аналитиком разнообразных незавершенных, то есть не прожитых переживаний. Эти переживания предлагалось психически перерабатывать, то есть исследовать, увеличивать переносимость, придавать смыслы и так далее. Остановка естественного процесса переживания в рамках западного подхода рассматривается как состояние психической травмы - некоторые эмоции оказываются невыносимыми для психики и поэтому они перерабатываются бессознательно, с помощью защитных механизмов. Соответственно, западный подход ставит своей задачей переместить актуальное содержание опыта в область сознательного, тем самым увеличив знание субъекта о самом себе. Другими словами, чтобы эмоциональное состояние “отпустило”, его необходимо исчерпать.   Какое отношение это имеет к слиянию? Если воспользоваться метафорой умеренного солипсизма о том, что мир вокруг является нашей психической проекцией (а с нейрофизиологической позиции так оно и есть), то результат наблюдения очень сильно зависит от состояния места, из которого мы смотрим. Если мы находимся в состоянии выраженного страха, испытываем напряжение из-за невозможности пережить боль или отчаяние, падаем в обморок от одной мысли о грядущем одиночестве, то нам очень сложно увидеть мир, наполненный другими возможностями. Если я выхожу из слияния со своей психической травмой, это позволяет мне начать контактировать с другими частями себя, которые отвечают не только за выживание, но и за привязанность, свободу и так далее. Для моральной ответственности, как уже говорилось выше, необходима репрезентация различных возможностей. Выходя из слияния через осознанное проживание мы оказываемся в другой точке для старта.   В философских спорах о свободе воли в условиях детерминизма на подмогу приходит аргумент удачи или случая. В теории хаоса поведение сложных систем детерминировано множеством причин, для каждой из которых не удается точно установить ее собственного вклада в изменения системы. Случай это то, что создает разрыв в цепи причины и следствия. Можно предположить, что осознавание оказывается таковым случаем в системе обусловленности нашего поведения слиянием с моделью реальности. Осознавание вносит элемент хаоса в устоявшуюся систему координат и меняет точку отсчета, из которой будет начинаться следствие. Если вспомнить Лукреция, то становится ясно, что случай должен быть вписан в логику детерминизма как некоторое событие, благодаря которому развитие становится возможным. Случай не противоречит причинности, он разрывает ее поток и на месте этого зияния, точнее шва, наложенного между между причиной и следствием, появляется новая версия событий. Когда человек имеет возможность погрузиться в осознавание, его будущее на некоторое время вновь становится туманным и непредсказуемым.   Осознавание позволяет не найти якобы существующую причину теперешнего состояния, но установить причину для состояния последующего. Установить здесь и сейчас, то есть выйти из под власти детерминизма. Понимание случайности в контексте психического опыта ставит еще одну проблему - кажется, что вместе со случайность очевидным становится и категория бессмысленности. Ведь если развитие зависит от случая, значит в этом нет никакой закономерности, внутренне присущей логики и смысла. Более того, говоря о развитии мы имплицитно понимаем под развитием только усложнение и стремление к некоторому потенциальному идеалу - случай разбивает представление о конечной точке эволюции вдребезги. Фрейд, кстати, в свое время отказался от идеи поступательного и неизбежного развития личности. Похоже, что понятие необходимости случая для становления психической реальности вводит новые координаты в наше понимание субъективности. В логике позднего Фрейда влечение смерти проявляется как бесконечное повторение однажды уже осуществленного, то есть определенного когда то. Случай вносит в это бесконечное повторение необходимую новизну и именно на этом основывается терапия переносом - все повторяется, но всякий раз это происходит по новому. Таким образом, слияние это то, что должно быть преодолено с помощью случайности, которая высвобождается с помощью осознавания.   Восточный подход описывать гораздо сложнее, поскольку у меня очень мало опыта в его исследовании и я, скорее, попытаюсь обозначить его основные пунктиры. Если, по меткому выражению Леонида Третьяка, психотерапия предполагает, что кошмар клиента необходимо досмотреть до конца, то в восточных практиках важной оказывается способность не начинать его смотреть вообще. То есть, если в западном подходе необходимо делать шаг вперед, в переживания, то в восточном - направление будет противоположным - прочь от них. Что же тогда там можно обнаружить, если переживания, с позиции западной психологии являются основным способом получения опыта?   Восточные традиции также описывают эмоциональный опыт через категорию слияния. В этом слиянии наблюдатель, как агент, который регистрирует происходящий с ним опыт, слит с объектом наблюдения и более того, сам становится им, не имея при этом собственной постоянной природы. Медитативный опыт подсказывает, что сознание думает мысли главным образом для того, чтобы принимать их форму - в тот момент, когда мысли останавливаются, субъект испытывает тревогу, поскольку ему трудно ответить на вопрос кто он такой. Любая деятельность, в том числе умственная, необходима прежде всего для придания формы переживаниям, поскольку именно в них у субъекта появляется ощущение себя. Разница западного и восточного подходов, таким образом, находит принципиальное различие в том, что является опорой для субъекта. В первом для того, чтобы чувствовать себя живым, необходимо идентифицироваться с проживаемым опытом, во втором - обнаружить себя наблюдателем этого опыта, который подвешен в пустоте и опирается только на сам факт своего присутствия.   Здесь обнаруживается интересный парадокс.  С одной стороны, мышление нам необходимо как источник тех картинок, которые показываются наблюдателю. Если мышление, как форма галлюцинаторной активности, не развито, субъект погружается в мир оператуарного функционирования автомата, у которого напрочь отсутствует внутренний мир. У этого механизма желание всегда совпадает с требованием, которое он выражает вовне и ему нечем поддерживать ту нехватку, которая толкает его погрузиться в омут воображаемых образов. С другой стороны - идентификация с этими картинками может оказаться настолько сильной, что разотождествление с ними будет вызывать интенсивную тревогу небытия, то есть попросту окажется невозможной.      Западный и восточный подходы сходятся друг с другом в цели, которую они достигают разными способами. Эта цель в общем случае формулируется так - сделать субъекта более свободным в отношении выбора, который он совершает чаще всего неосознанно и тем самым теряет свободу воли. Неосознанный выбор это отреагирование, которое совершается для того, чтобы не попадать в зону трудных переживаний. Трудных, потому что у личности нет опыта ясного и полного их проживания. Например, спасательство может включаться как способ не сталкиваться с тревогой одиночества и собственной бесполезности (сейчас очень вольная была интерпретация). Задачей восточного подхода, в рамках такого представления, оказывается развитие способности наблюдать трудное переживание как некоторое событие психической жизни с определенной дистанции, то есть не вовлекаясь в его немедленное исправление.      Пятигорский и Мамардашвили в одной из своих работ вводят интересную концепцию, которую они назвали “борьбой с сознанием”. В буквальном смысле она означает следующее - врагом рода человеческого оказывается не бессознательное, которое якобы противостоит сознательному опыту, но сознание автоматическое и привычное; сознание без всяческого усилия; сознание, течение которого предопределено какими то предшествующими обстоятельствами. Поэтому очень важно преодолеть инерцию сознания, которая также несовместима с понятием свободы  воли. Предположу со своей стороны, что для этого необходимо делать одну очень простую методологически, но очень сложную технически, вещь - не просто что то делать, но помещать это действие в фокус внимания. Этот разворот позволяет проводить действия уже не с объектами, а что то при этом менять в себе самом. То есть создавать мышление второго порядка. Восточный подход предлагает совершать это действие по отношению к собственному эмоциональному опыту или даже самому процессу мышления.   Мысль об объекте дает позитивное знание, может ли при этом сама мысль стать объектом для рассмотрения ее с позиции другого места наблюдения? Например, мы думаем "это яблоко зелёное" и яблоко будет объектом мысли. Пример сложнее - мы думаем "мысль это способ отражения объективной действительности" и здесь ничего не меняется - объектом мысли становится не сама мысль, а символ, который её обозначает. Здесь важно сделать объектом наблюдения саму мысль, которая думает о мысли. Если объект возникает в пространстве мысли, то сама мысль также возникает, прибегнем к буддистской терминологии, в пространстве ума. Но для того, чтобы пространство возникло, необходимо занять особую позицию наблюдения. Если мы находимся внутри мысли, то пространства ума не появляется, поскольку для того, чтобы оно возникло, необходимо быть вне мысли. То есть, наблюдать ее как объект. Пространство ума появляется (или мы появляется в нем) когда появляются объекты и расстояния между ними.   Когда мы думаем мысль, мы этого не замечаем и поэтому даже можно сказать, что в этот момент скорее мысль думает нас, поскольку дистанция между мной и мысль сокращается до минимальной величины. Разница между этими двумя позициями - внутри мысли и вне ее - определяется качеством присутствия в опыте. Первая позиция подчеркивает неизбежную дихотомию между объектом и субъектом - между предметом мысли и тем, кто о нем мыслит. Во второй эта дихотомия преодолевается - мысль как объект не становится объектом, поскольку пространство ума это условный субъект, который включает в себя все объекты и тем самым, преодолевает эту оппозицию. Разница между этими позициями ощущается также, как присутствие отличается от мысли "я присутствую", которая тем самым присутствие как феномен психической жизни прекращает.   Наблюдение за мыслю очень похоже на ситуацию, в которой охотник выслеживает зверя; сложность же заключается в том, что периодически охотник становится тем зверем, за которым охотится. Если же не пытаться занять позицию наблюдателя, есть шанс всю жизнь пробегать в звериной шкуре, не давая себе в этом никакого отчета.   Итак, подводя итог этим кратким зарисовкам, можно сказать, что восточный подход обогащает традиционную западную психотерапию очень важным мета-навыком - способностью быть не только пользователем той психической реальности, которая досталась нам в наследство, но исследователем, способным находить опорные точки в какой то иной онтологии, онтологии наблюдателя. Другими словами, восточный подход позволяет выходить за пределы системы, которая определяет поведение и, тем самым, менять ее, привнося в нее что-то новое. Когда буддисты говорят о том, что Эго не имеет собственной природы, это не означает, что Эго исчезает - просто оно перестает быть основным ориентиром.        
Подробнее
12345•••8
#бессознательное
#осознавание
#психосоматика
#андреянов алексей
#привязанность
#интерсубъективность
#идентичность
#константин логинов
#седьмойдальневосточный
#Хломов Даниил
#коктебельский интенсив 2018
#перенос и контрперенос
#диалог
#символизация
#психическое развитие
#Коктебельский интенсив-2017
#четвертыйдальневосточный
#коневских анна
#лакан
#шестойдальневосточный
#азовский интенсив 2017
#развитие личности
#третийдальневосточный
#Групповая терапия
#психологические границы
#новогодний интенсив на гоа
#галина каменецкая
#пограничная личность
#пятыйдальневосточный
#зависимость
#объектные отношения
#федор коноров
#вебинар
#видеолекция
#завершение
#сепарация
#стыд
#психические защиты
#партнерские отношения
#символическая функция
#кризисы и травмы
#проективная идентификация
#катерина бай-балаева
#буддизм
#психологические защиты
#желание
#динамическая концепция личности
#наздоровье
#агрессия
#людмила тихонова
#тревога
#эссеистика
#эдипальный конфликт
#ментализация
#слияние
#контакт
#экзистенциализм
#эссенциальная депрессия
#посттравматическое расстройство
#материалы интенсивов по гештальт-терапии
#зависимость и привязанность
#4-я ДВ конференция
#травматерапия
#неопределенность
#елена калитеевская
#Хеллингер
#работа горя
#VI Дальневосточная Конференция
#привязанность и зависимость
#5-я дв конференция
#Семейная терапия
#психотерапия и буддизм
#сновидения
#работа психотерапевта
#пограничная ситуация
#панические атаки
#сеттинг
#кризис
#сообщество
#алкоголизм
#гештальтнакатуни2019
#переживания
#невротичность
#депрессия
#От автора
#теория Self
#хайдеггер
#леонид третьяк
#постмодерн
#даниил хломов
#научпоп
#экзистнециализм
#Индивидуальное консультирование
#осознанность
#свобода
#самость
#сухина светлана
#шизоидность
#денис копытов
#эмоциональная регуляция
#теория поля
#расщепление
#лекции интенсива
#контейнирование
#мышление
#сопротивление
#гештальт терапия
#кернберг
#что делать?
#теория поколений
#алла повереннова
#гештальт на катуни-2020
#конкуренция
#Архив событий
#латыпов илья
#азовский интенсив 2018
#василий дагель
#философия сознания
#Новости и события
#выбор
#клод смаджа
#время
#Другой
#постнеклассическая эпистемология
#постмодернизм
#самооценка
#вытеснение
#интроекция
#Тренинги и организационное консультирование
#гештальт-лекторий
#евгения андреева
#психическая травма
#self процесс
#семиотика
#коктебельский интенсив 2019
#Обучение
#случай из практики
#галина елизарова
#цикл контакта
#невроз
#Ссылки
#архив мероприятий
#юлия баскина
#Мастерские
#алекситимия
#елена косырева
#разочарование
#эмоциональное выгорание
#делез
#гештальнакатуни2020
#проекция
#костина елена
#елена чухрай
#онкология
#поржать
#полночные размышления
#меланхолия
#тренинги
#отношения
#Боуэн
#означающие
#полярности
#теория и практика
#дигитальные объекты
#оператуарное состояние
#анна федосова
#медитация
#психотерапевтическая практика
#истерия
#шопоголизм
#владимир юшковский
#феноменология
#признание
#структура психики
#личная философия
#психоз
#Бахтин
#ответы на вопросы
все теги
Самые читаемые
Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования